Книга Дети Крылатого Змея, страница 57 – Екатерина Насута

А если бы дара не было?

Она бы умерла. Она должна была умереть или там, в первом приюте, или во втором, куда ее перевели после безобразной драки — Тельма исцарапала лицо девице, вздумавшей отнять медведя. А второй откусила ухо. Она почти не помнила, как все произошло и почему она, до того дня терпевшая, вдруг взорвалась. Но ярость помогла.

Осталась.

И на новом месте стая ощутила готовность Тельмы дать отпор. Нельзя сказать, что ее вовсе не трогали. Всегда был кто-то сильней и наглей.

Вправе.

В неписаном приютском законе, преступать который было чревато. И выход один — примкнуть к сильнейшим или остаться среди отверженных. Тельма выживала. Ей не было стыдно. Наверное, не было… во всяком случае, тогда.

Украсть?

Воровство — лишь способ выжить. Главное, чтобы не поймали. А этому учишься быстро.

Обмануть? Сложнее. Почему-то у нее никак не получалось врать правдоподобно. А были такие, которые как дышали… жили ложью…

Просить?

Требовать?

Или взять нож и пойти на ночную охоту? Вдруг да повезет встретить пьяного. Девчонки постарше подрабатывали и иными способами. Тельма тоже научилась бы. Научили бы. Просто повезло… да, теперь она понимает, что повезло родиться некрасивой. Да и выглядела она моложе своего возраста, а клиенты, что ни говори, побаивались связываться с откровенными малолетками.

Эту память она бы отдала.

И страхи впридачу.

Старое кладбище с перекормленною землей. Желтые кости. Легкие, ноздреватые и хрупкие. Они легко ломались, а за целые платили дороже. Иногда везло находить зубы или даже золото.

…отдала бы и чужую боль. Ту, которая появляется вместе с черными пятнами на ладонях. С жаром. С запахом гноя… как их звали? Девочек-близняшек, которые первыми ушли? Тельма не помнит. И остальные… слишком много и всяких… воспитательница тоже… ее вот не жаль. Она ненавидела свою работу. И свою жизнь. И вообще, кажется, всех, с кем эта жизнь сводила.

Она забирала половину того, что платили за кости.

И отдавала четверть директрисе.

Та вот успела уйти и скорее всего устроилась на новом месте. Она если жалеет о чем, так о том, что старых кладбищ не так и много. С другой стороны, если подойти с умом, всегда найдется что продать.

Или кого.

— Я не могу ничего сделать с тем, что уже случилось, — голос Мэйнфорда доносился издалека, пробивался сквозь туман памяти. — Я хотел бы, но не могу. Зато я могу изменить то, что будет.

Ложь.

Никому нельзя верить.

Даже желтоглазому Зверю.

Джонни вовсе не был слабаком.

Конечно, он не умел пить. Но только глупцы гордились бы подобным умением. Он же, напротив, был горд осознанием, что в выпивке не нуждается совершенно.

Джин разрушает разум.

И печень.

И прочим органам достается. Джонни случалось вскрывать людей, злоупотреблявших алкоголем. О да, он бы многое мог рассказать отцу, который жизни не мыслил без бутылки. И братьям бы досталось. Порой Джонни, честно говоря, подмывало наведаться в родной городок.

Заглянуть в гости.

В минуты особой душевной слабости он представлял, как это будет, и не просто представлял. Он рисовал себе детальную картину, в которой находилось место и для кашемирового пальто с лисьим воротником, чтобы каждому видно было, что стоило это пальто немало, и для перчаток из белой кожи. Для трости — ее Джонни присмотрел в галантерейной лавке, но до сих пор не решился потратить сорок шесть талеров. А вот мечта без трости из полированного дерева, с крученою резною ручкой, щедро покрытой золотом, не складывалась.