Книга Дети Крылатого Змея, страница 84 – Екатерина Насута

— …девушке стало дурно.

И ответ Мэйнфорда:

— В ваших коридорах мало воздуха.

— Ей нужна помощь…

— Я сам позабочусь о своей невесте.

Он это нарочно.

Для Тео, что держался тенью, наблюдая за спектаклем. Для того, второго, оставшегося безымянным, притворившегося ушедшим. Для целителей.

И своей матушки.

— Ты же сама хотела, чтобы я женился…

…теперь ее точно убьют.

Кохэн, сын Сунаккахко, парил над миром. И крылья его были сильны. Эти крылья поднимали его выше и выше, пока не подняли к самому солнцу, жар которого опалил перья.

— Что ты творишь, безумец? — спросило солнце.

— Я хочу сгореть.

— Зачем?

— Тебе нужны сердца, чтобы пылать. Возьми мое.

— Ты готов его отдать?

Солнце смеялось и пускало огненных змеек по перьям. Перья тлели, и вонь их окутывала Кохэна. В ней не было ничего благостного или праздничного, обыкновенный смрад жженого пера…

— Да.

— А взамен?

— Я возвращаю долг… когда-то никто из вас не пожелал взять меня. Я был слаб. И труслив.

— Что изменилось?

— Я изменился.

Он не продержится долго, еще мгновенье или два, и ветер уже пробирается сквозь рваные дыры в крылах.

— Теперь я готов… слышишь…

Небо ускользнуло. Сбросило Кохэна, разом отняв опаленные крылья. И земля понеслась навстречу.

— Ты больше не боишься смерти? — голос солнца таял.

— Боюсь.

Но он способен переступить через этот страх. Теперь — способен. И не закрывая глаз, он смотрит на землю.

Красиво.

Священная зелень лесов. И желтизна степи. Каменное кольцо, запершее сердце Атцлана. Сам Атцлан, черная пуповина, ведущая в Бездну. И тысячи, сотни тысяч сосудов, пронизывающих плоть земли.

Он не разбился.

Он почти понял. И падение прекратилось, а опаленные крылья зажили. Тяжелый воздух вывернул их, а в лицо вновь ударило вонью…

…и он очнулся.

Воняло кровью.

И гарью.

Дымили шторы, паркет занялся, и Кохэн, пошатываясь от слабости, поднял графин. Плеснул водой. К счастью, в графине была именно вода. И до штор добрался, содрал. Скомкал, опаляя ладони.

Окно открыл.

Кто-то кричал о пожаре… нет пожара. Уже не будет. Пламя, послушное воле его, силе, от которой он сам когда-то отказался, унялось. И Кохэн получил возможность осмотреться.

Голова болела.

Странно.

Как он очутился в этом месте? Где это самое место вообще находится?

Комната.

Просторная. С большим окном, со светлыми обоями. Столик. Стулья и низкий диванчик, прикрытый клетчатым пледом. Полка. Фарфоровые кошечки на полке. Взирают на Кохэна свысока…

…а крик не утихает.

…и кажется, слышен далекий вой пожарных сирен. Надо уходить, но…

Она лежала на полу, женщина с золотыми волосами. Женщина, чье лицо прикрывала уродливая деревянная маска. Женщина, которую Кохэн узнал, хотя видел лишь пару раз…

И он закричал бы, но опаленное дымом горло было не способно издать ни звука.

Она была нага.

Разве что чулки оставили, выбрав черные в сетку, которые подошли бы шлюхе. И теперь это казалось особенно неправильным.

Уходить.

Но… он стоял и смотрел.

На чулки эти. На руки, перетянутые алой шелковой лентой. И на ногах такая же… для постельных игр хороша, а вот связывать кого-то неудобно — скользкая. На грудь, покрытую коркой засохшей крови. На разверстую рану живота. На клубок кишок, которые аккуратно сложили рядом.

На золотое блюдо.

И сердце, лежащее на этом блюде.