Книга Измена. Не знала только я, страница 25 – Аника Зарян, Каролина Шевцова

Олег Анатольевич все устроил. Как тогда, после гибели родителей. Он всегда создавал кокон безопасности вокруг тех, кого считал своими подопечными. И я, похоже, снова попала в их число.

— Билеты взял, буду у тебя завтра вечером.

— Спасибо, — шепчу я в трубку.

— И, Верочка, — мягко, почти по-отечески добавляет он. — Позвони, когда доедешь.

Вместо ответа киваю.

Он ждет несколько секунд и отключается.

А я смотрю на гаснущий экран телефона, пока тот не превращается в черное зеркало, отражающее мое уставшее лицо.

Дорога занимает вечность. Убаюканная мерным, аккуратным ходом премиального авто, я проваливаюсь в короткие, тревожные забытья, то и дело просыпаясь от стука собственного сердца или от голоса дочери, воскрешающего в ушах убийственное: «Ты была как амеба».

Темнеет.

Наконец, машина сворачивает с шоссе на заснеженную грунтовую дорогу. Фары выхватывают из тьмы могучие, заиндевевшие сосны, покачивающиеся на ветру. Воздух в салоне будто тоже становится другим — густым, морозным, пахнущим хвоей и льдом.

Ощущение, будто я на краю света.

— Приехали, — говорит водитель, мягко останавливаясь у деревянного двухэтажного дома-шале, похожего на спящего медведя. Темного, безмолвного, с нависшими снежными шапками на крыше.

Ни одного огонька вокруг.

Водитель, в обход инструкции, помогает мне дойти до крыльца, Терпеливо ждет, пока я попаду дрожащими руками в замок.

— Позвольте, — забирает ключ и открывает дверь любимого карельского дома моих родителей.

Мы с Димой здесь провели наш медовый месяц.

— Дальше я сама справлюсь, спасибо. — произношу ровно. — Езжайте.

Закрываю за ним дверь на массивную щеколду. Отправляю Олегу Анатольевичу обещанное сообщение.

И остаюсь одна в полной, оглушительной тишине.

Глаза, привыкшие к полумраку автомобиля, выхватывают из темноты очертания мебели, затянутой белыми простынями, словно это призраки прошлой жизни.

Прохожу в гостиную, к большому электрическому камину, который мы с Димой установили взамен настоящего, когда у нас родилась Света.

Вскоре первые язычки пламени начинают отбрасывать на стены гигантские, пляшущие тени. Я сижу на полу перед «огнем», закутавшись в теплый плед, и смотрю, как пожирают друг друга цифровые поленья.

И плачу.

Тихо, беззвучно.

Плачу над той семилетней девочкой, у которой в один миг рухнул весь мир. Которая сидела на чужой кухне в старой хрущевке, смотрела на серые обои, не понимая, почему вокруг неё в один миг появилось так много чужих людей.

Плачу над тем, что спустя тридцать лет снова оказалась в той же точке.

В полном одиночестве.

С рухнувшим миром.

Засыпаю там же, на полу, под треск полен и завывание ветра с Ладоги. Просто отключаюсь. Без сновидений.

Просыпаюсь от звона металла и резкого стука и не сразу понимаю, откуда он.

Замираю.

Слишком громко и настойчиво.

Доносится с сеней.

На ватных ногах бреду в прихожую, с удивлением обнаруживая, что там, снаружи — уже не ночь. И, судя по яркому солнцу — даже не раннее утро.

Сколько же я проспала?

— Вера, открывай! — слышу нетерпеливое рычание мужа. — Я знаю, что ты там.

Молчу.

И он тоже вдруг замолкает. Как будто, чувствует, что я рядом, всего лишь за дверью.

— Мы должны поговорить. Ты должна меня выслушать.

Он произносит это уже тише, мягче.

Умоляюще.