Книга Измена. Не знала только я, страница 9 – Аника Зарян, Каролина Шевцова

Садимся ужинать. Тефтели получились как у мамы. Но я чувствую не их вкус, а лишь тяжелый, липкий сгусток обиды и одиночества где-то в груди. Дима ест хоть и с аппетитом, но молча. Света не стала есть их вовсе — выбрала что-то из контейнеров Виты и уткнулась в телефон, отвлекаясь лишь на то, чтобы накалывать на вилку кусочки овощей из салата.

Я сижу за столом своей семьи и чувствую себя призраком.

И в этой гробовой тишине раздается звонок моего телефона, оставленного на подоконнике.

Поднимаюсь, с трудом передвигая одеревеневшие ноги. Подхожу к окну.

— Алло? — никак не могу привыкнуть, что этот тусклый, бесцветный голос принадлежит мне.

За стеклом — темный декабрьский вечер.

— Вера Николаевна? — звучит в трубке. — К сожалению, Мария Степановна скончалась полчаса назад. Примите наши соболезнования.

Я не знаю, что ответить. Я просто стою и, не моргая, смотрю в черное зеркало окна, в котором отражается мое бледное, пустое лицо и теплый, уютный свет моей кухни.

— Мама? — слышу взволнованный голос Светы.

— Бабушки не стало. — Говорю совсем ровно, без единой эмоции, одним выдохом.

Мир не рушится. Превращается в стекло.

А я стою по эту сторону этого непробиваемого стекла и вижу сквозь него тарелку с тефтелями, лицо дочери со сдвинутыми бровями, и лицо мужа, на котором скорбь и...

Облегчение?

К событиям пролога

— Вер, ты чего такая бледная-то стала?

Голос Кати пробивается ко мне сквозь нарастающий гул в ушах. Глухо, расплывчато.

Я смотрю на ее перекошенное жалостью лицо, на ее поджатые губы. Затем перевожу взгляд на Диму и Виолетту, будто слитых воедино у окна.

Мир заходится ходуном. Пол под ногами качается, и я инстинктивно впиваюсь пальцами в обивку кресла. Пытаюсь сглотнуть, но горло сжимает знакомый спазм с металлическим привкусом.

не могу дышать

Воздух в гостиной густой и сладкий от запаха воска, роз и дорогого, утонченного, сандала. От него сейчас тошнит больше всего. Он повсюду — он пропитал ковры, шторы, меня.

Все вокруг будто спрессовалось в одну плотную, удушливую массу и давит на виски, на глаза, на грудную клетку.

И где-то на уровне подсознания я понимаю, что это не только боль душевная, нет. Это физическое страдание.

Ломота, тошнота, подкашивающиеся колени. И поверх этого — ледяной ужас прозрения.

«Мы все только об этом и говорим...»

— Ве-е-е... Ра?

Отшатываюсь от Катиного прикосновения, и это движение отзывается резкой болью в затылке. Ее рука на моем плече обжигает.

Мне нужно прочь. От этого запаха, от этих взглядов, полных жалости и любопытства.

— Воздуха...

Отталкиваюсь от кресла. Ноги ватные, не слушаются. Пятна света от люстры расплываются в слезящихся глазах, больно царапают.

Я слышу, как кто-то ахает, как Катя испуганно кричит: «Дима!» Ее голос доносится до меня будто из туннеля. Я не думаю, куда иду — будто плыву, цепляясь за стены, за дверные косяки, лишь бы не упасть. Лишь бы вырваться из этого кошмара наяву.

— Вера? Куда ты? — его голос звучит прямо над ухом. Тревожный, натянутый, испуганный. — Катя, о чем вы говорили?

Как будто, ему не всё равно. Как будто я для него имею значение...

Хватает меня за локоть. Прикосновение бьет током. Не знаю, откуда у меня появляются силы. Я отбрасываю от себя Диму — он ударяется затылком о косяк и сдавленно матерится. Я же резко отлетаю к стене прихожей.