Книга Соперники, страница 83 – Ася Федотова

Голоса Земфиры и Кетлера.

Так и застываю на месте прислушиваясь.

— Максим, это такой шанс, пойми. Я не стала бы тебя уговаривать, если бы не была уверена в тебе на сто процентов. Ты — очень способный мальчик.

— Я же вам говорил, что мне это больше не интересно.

— Это ни тебе не интересно. Хочешь я сама поговорю с твоим отцом?

— Не надо ни с кем говорить, я сам так решил — в его голосе мелькает заметное раздражение.

— Господи, Максим, но у тебя же просто феноменальные способности. Я еще могу понять, как мальчика, как будущего мужчину, который отдал свое место понравившейся девочке, это я про отбор на олимпиаду. Но то что ты сейчас отказываешься от такого шанса… Лучший факультет физмата в стране, ты хоть это понимаешь?

— Слушайте, мне на урок пора.

Я, будто к полу приклеилась, ухватившись двумя руками за лямки рюкзака, когда из-за угла вывернул Кетлер. Он чуть не налетел на меня, потом резко затормозил, окинул колким взглядом, отчего захотелось сквозь землю провалиться, мотнул головой, поджимая губы, и пронесся мимо.

Решаю позже подойти к Земфире и поподробнее расспросить, о чем шла речь, а сейчас забив на буфет, потому что уже не успеваю, плетусь обратно на урок.

Как раз подоспела и Таня. Глаза горят. Сияет вся.

Сегодня разбираем Ахматову. Домашним заданием было выучить стихотворение. Полный швах. Выбрала самое отдаленное от любовной лирики, потому как эту тему сейчас совсем ворошить не хочется. Больно.

— Он возвращается в субботу — шепчет на ухо подруга, когда у доски вещает Аксенова. — Как раз к моему выступлению успеет.

Понимаю, речь о Стафиеве. Мельком оглядываюсь на Девлегарова и ловлю момент, когда тот впопыхах отводит глаза.

— Насовсем? — шепчу в ответ.

— Не говорит — тут же сникает.

Тем временем Аксенова заканчивает бормотать и садится на место.

— Так, Осипова, Томилина, кто из вас следующий? А то я смотрю, вы сегодня больно разговорчивые.

Можно? — в порыве Таня тянет руку. — Очень хочу стихотворение прочитать.

Блин, как будто, пилюль радости наглоталась.

Выходит к доске, расправляет воротник на черной блузе и, уставившись на стеллажи позади парт, громко отчеканивает:

Вечером

Звенела музыка в саду Таким невыразимым горем. Свежо и остро пахли морем На блюде устрицы во льду.

Он мне сказал: «Я верный друг!» И моего коснулся платья. Так не похожи на объятья Прикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц, Так на наездниц смотрят стройных… Лишь смех в глазах его спокойных Под легким золотом ресниц…

Смотрю на нее завороженно, на глаза, съедаемые болью, на их странный блеск. А в классе повисла тишина. Немая. Ни смешков, ни шепотков.

— Твою мать — раздается протяжный глухой возглас Девлегарова.

— Что, прости? — вежливо интересуется Таня, прерываясь.

— Не прощаю — резко выплевывает с долей сарказма. — Покороче не нашла что ли?

— Тимур, выйди из класса — ледяным тоном вмешивается учительница.

— Это почему? — ухмыляется, изображая идиота.

— Выйди, я сказала — повышает тон.

— Да, пожалуйста — заявляет тот.

Девлегаров с грохотом отодвигает стул, сгребает вещи в рюкзак и ленивой походкой топает к выходу, по пути задевая Таню плечом, как бы случайно, а затем с размаха хлопает дверью.

Таня жмурится от резкого звука, а затем продолжает:

А скорбных скрипок голоса Поют за стелющимся дымом: «Благослови же небеса — Ты в первый раз одна с любимым».