Книга Единственная для дикого, страница 61 – Аня Истомина

— Егор Иванович… — начинает жалобно скулить Анжела, забывая обо мне, а я, наконец, ухожу из комнаты и спускаюсь вниз, потому что мне нужно объясниться с Василисой.

— Вась, — открываю дверь в спальню.

Пусто. Только Ванька спит на кровати. Видимо, тут спал Егор. Соседняя комната тоже пустая.

По рукам пробегают противные мурашки.

Гостиная. Кухня. Прихожая.

Пусто. Куртки нет. Ботинок нет.

Выбегаю на крыльцо и едва сдерживаюсь, чтобы не заорать.

Машины тоже нет.

Ни секунды я больше не могу оставаться в этом месте! Хорошо, что Егор приехал и мне не нужно наступать себе на горло и терпеть присутствие этих двоих из-за детей.

Слетев с лестницы, бегу к двери. Натянув кеды, накидываю куртку и открываю дверь. Морозный воздух обжигает голые ноги. Моя одежда и телефон остались наверху, но в данную секунду мне плевать. В области груди всё горит, а горло сжимает спазмом. Но рыдать на радость предателю я не буду.

Сбежав с крыльца, быстро иду в сторону калитки.

Рядом слышится хриплое дыхание, и я испуганно оборачиваюсь.

Овчар несётся ко мне, перепрыгивая через сугробы.

— Фу! — пищу, когда он обдаёт меня снопом снежных брызг и толкает своим массивным телом.

Не удержав равновесие, падаю и взвизгиваю от обжигающего холода на ягодицах. Собака тычется носом мне в лицо.

— Фу, глупый! — перевернувшись на четвереньки, барахтаюсь в рыхлом сугробе и кое-как встаю на ноги.

Отталкивая от себя жизнерадостного пса, торопливо иду в сторону машины. Злюсь. Понимаю, что собака не при чём, но нервы на пределе.

Забравшись в остывший за вечер салон, завожу двигатель. Сижу, натянув капюшон на влажные волосы и недовольно поглядываю то на крыльцо дома, то на бегающего рядом овчара, то на стрелку тахометра. Жду, когда она дрогнет — тогда можно ехать, не боясь, что непрогретый двигатель заглохнет.

Боюсь, что не успею уехать. Не хочу больше разборок. Достаточно. И в то же время я жду, что Диков пойдёт следом, остановит и хотя бы попытается доказать, что всё, что он говорил мне — правда, а не просто потому, что зашевелилось в штанах.

Жду лишнюю минуту, две.

— Вот я дура наивная, — всхлипываю, но тут же беру себя в руки, потому что я обещала себе не ныть. Включаю печку на максимум и заднюю передачу.

Кажется, тут Егор всё же чистил чаще, чем в соседней деревне, потому что выехать и развернуться получается без особых проблем. Правда, собака мешает — крутится рядом с машиной. Приходится прибавить скорость, чтобы он отстал.

Подпрыгивая по кочкам, упрямо давлю на газ. В этот раз страха перед дорогой нет. Я вообще, когда на эмоциях, мало чего боюсь.

Проезжая мимо соседней деревни, провожаю взглядом дома с тёмными окнами. Дорога снова ведет меня мимо заснеженных полей. Спустя несколько минут позади остается ангар. Почему-то он для меня как какой-то рубеж, после которого меня накрывает и всё, что было скрыто глубоко внутри, прорывается наружу.

Включив погромче радио, подвываю под грустную песню и шмыгаю носом. Для меня сейчас в любой, даже танцевальной композиции, находится какой-то грустный подтекст, который пробивает на слёзы, а уж в лирической — и подавно.

— И в январе пусть бьётся серый дождь к нему в окно! — взвываю, перебивая певицу. — Пусть обнимает не меня, но помнит всё равно!