Книга Я тебя заберу, страница 40 – Мария Коваленко

— Анастасия Дмитриевна рвалась сюда. Пришлось при ней звонить в больницу и по громкой связи узнавать, что к вам не пустят, — отчитывается Злотников.

— А как самочувствие?

— Физически вроде бы нормально... — Кирилл снова опускает голову. — Читает новости. Плачет. Даже когда думает, что за ней не смотрят.

— Скажи Савойскому, чтобы набрал ее. Возможно, понадобятся какие-то успокоительные. Пусть будет готов выехать на дом.

Одного выкидыша мне хватило. Не у Насти, у первой жены. Видеть такое снова нет никакого желания.

Злотников кивает.

— Еще какие-то распоряжения? — Он подходит к двери.

Я задумываюсь всего на миг. О том, как сильно хочется закончить это дурацкое представление, и о том, как рванул бы сейчас в сторону одного уютного питерского дворика.

Это даже не мечта. Потребность. Как дышать.

Но сказать о своем желании вслух не успеваю.

Кирилл вдруг подносит к уху телефон:

— Да? Твою мать! В чем?.. — Оглядывается по сторонам.

— Что? — спрашиваю, не дожидаясь окончания разговора.

— В блоке посторонний. Какая-то женщина. Одета как врач, поэтому парни заметили ее слишком поздно.

— Врач?

— Да. В белом халате. Пронеслась так быстро, что даже лицо разглядеть не успели. — Кирилл включает громкую связь.

— Мы перехватим ее в лифте! — слышен голос одного из моих охранников.

Следом в трубке раздается звук шагов. Быстрых, больше похожих на бег.

Но вместо тревоги в груди рождается совсем другое чувство. Яркое, как вспышка сверхновой. И пока Злотников не нажал отбой, я отдаю ему и всей охране новый приказ:

— Назад! Не трогать! Пропустить!

Я чувствую ее.

Нутром, интуицией, беспокойной штуковиной, что бьется за ребрами. Чувствую, как в первый день нашего второго знакомства, несмотря на изменившееся лицо, фигуру и новую биографию.

Ощущаю близость, как ощущал всю эту неделю... Семь долгих дней, когда я отпускал водителя, пересаживался в личную машину и ехал по уже знакомому адресу.

Чтобы сидеть под подъездом старой пятиэтажки. Часами пялиться на окна третьего этажа. И по сто раз за ночь перечитывать короткую записку, написанную красивым немедицинским почерком: «В следующий раз пробью шины». И точка. Жирная, как дыра от пули.

Только одна девчонка в моем прошлом не знала, что такое тормоза.

Лишь одна женщина в моем настоящем могла прорваться сквозь охрану, придирчивых вахтерш и целую толпу медперсонала.

Язва.

Сумасшедшая.

— Лиза! — произношу я вслух, когда дверь палаты распахивается настежь.

— Ты?..

От эмоций на лице Лизы сердце на мгновение останавливается, а потом начинает биться так быстро, будто хочет вырваться из груди.

— Ты! — произносит она уже без удивления. Громко. С яростью.

С таким блеском в глазах, что я задыхаюсь от восторга. Впитываю эту ее злость и с трудом могу сделать хотя бы один вдох.

— Живой! — На той же скорости, с какой влетела в палату, Лиза подбегает ко мне и с замахом бьет по одной щеке. — Здоровый! — Затем по другой. — Невредимый. Сволочь!

Она сгибается пополам как от удара под дых. И, вздрагивая, по стеночке опускается на пол.

— Лиза...

Вторая папка — с надписью: «Градская» — все еще на тумбочке. У меня было много времени, чтобы открыть ее и убедиться в своих догадках. Злотников всегда делал работу качественно. Искал и там, где можно, и там, где нельзя.