Книга Я тебя не отпущу, страница 14 – Мария Коваленко

— Я помню, что тебе не понравилась новая няня, поэтому сам посижу с Вероникой, — заявляет Герман с порога.

Причина, конечно, липовая. У меня нет претензий к няне, она не лучше и не хуже прежних. Скорее, один ревнивый мужчина решил быть поближе — если не ко мне, то хотя бы к моей дочери.

— В этом нет необходимости. Няня справится. А в парке за ними присмотрит Катя, она мне обещала.

— Эта малолетка? Что она может понять?

— Ей двадцать. К тому же Катя с шестнадцати лет живет одна и научилась быть самостоятельной.

Она об этом не рассказывала. Катя вообще не любит говорить о себе, но ее детсадовская начальница с удовольствием поделилась со мной информацией об их уборщице. Ее было буквально не заткнуть! Фонтан красноречия, а не женщина.

— Тебя не будет до позднего вечера. — Взгляд Германа темнеет. — Может, и дольше. Вероника начнет скучать. Лучше рядом буду я, чем кто-то чужой.

Демонстрируя, что не собирается слушать никакие отговорки, этот упрямец снимает ботинки и идет ванную.

— Спасибо. — Я опираюсь плечом о дверной косяк и наблюдаю, как он моет руки.

Когда-то Герман казался самым аристократичным мужчиной на свете. Высокий, худощавый, с правильными чертами лица, узловатыми пальцами и идеальными манерами. Я безумно злилась на его жену и очень долго не могла перебороть привычку обращаться к нему на «вы».

За годы нашей дружбы мое мнение о Германе почти не изменилось. Из фиктивного любовника он превратился в самого близкого человека, стал роднее отца и брата. Единственное, о чем я жалею, — что не могу ответить ему взаимностью.

— Обед и ужин я приготовила, — киваю в сторону кухни. — Хватит и тебе, и Нике. Нужно лишь разогреть.

— Не первый раз.

— Только умоляю, никаких десертов из ресторанов!

Герман не может баловать меня, поэтому реализует свою потребность в ухаживании на Нике. Это, конечно, большое везение, но к двум годам дочка уже перепробовала столько кулинарных шедевров, что скоро придется бросать работу и идти учиться на кондитера.

— Брокколи, значит брокколи, — со вздохом, будто обреченный на пытки, соглашается Герман.

— И индейка. В сливочном соусе, как ты любишь, — улыбаюсь.

Обсуждать детское меню перед важной презентацией — так себе развлечение. Однако все эти разговоры здорово помогают справиться с тревогой.

— Хочу, чтобы ты помнила... — Помыв руки, Герман вытирает их полотенцем и берет меня за плечи. — Мое предложение все еще в силе.

— Прошу, давай не будем...

— Скажи «да», и я сделаю так, что никто не сможет разрушить нашу семью.

Он будто не слышит меня. Горячими ладонями ведет по рукам, наклоняется к губам. И целует. Без напора, без надежды на отклик. Невесомо, как икону.

— Прости.

Ничего не могу с собой поделать. Тело привычно реагирует на близость — мышцы парализует и вместо живой теплой женщины я превращаюсь в холодный камень.

— Он тебя недостоин. — Герман опускает голову и тяжело вздыхает.

— Это презентация. Не встреча и не свидание. Не факт, что мы вообще увидимся.

Теперь мы оба замалчиваем имя того, о ком говорим.

— Мы с Вероникой будем ждать.

Отпустив меня, Герман поворачивается к двери и не оглядываясь уходит в детскую комнату.

Всего на мгновение хочется сделать то же самое. Забыть о сегодняшнем событии и продолжить жить той жизнью, какой жила до этого дня. Но слабачка Ди исчезла еще два года назад. Сломалась под тяжестью фальшивой вины и онемела от долгого воя в подушку.