Книга Громов. Хозяин теней 6, страница 111 – Екатерина Насута

— А теперь открываем учебники…

Или всё-таки?

Вон каким мрачным взглядом одарил меня Потоцкий. Прямо чуялось в этом взгляде обещание.

Уроки шли своим чередом.

Латынь, которую я тянул со скрипом, скрежетом и внутренним матом. А в результате заработал скромную удовлетворительную отметку и к ней — дополнительное задание с рекомендацией приложить больше сил, если не желаю испортить табель.

Арифметика и улыбчивый напрочь дружелюбный Ворон, который на контрасте с предыдущими преподавателями кажется уже почти родным человеком. Он и подмигнул мне, показывая, что о выступлении и успехе моём наслышан.

Грамматика.

И пальцы сводит судорогой, а цепочка мелких клякс поперек листа намекает, что хорошей отметки мне не видать. Нет, на отметки мне плевать, но какой-то части меня прямо до скрежета зубовного обидно. Я же старался. Честно старался. И держал правильно. И в чернильницу тыкал, как советовал Демидов, не до дна, а так, чтоб самую малость чернил подхватить. И по краю постукивал, избавляясь от излишков. И буквы выводил прилежно, чтоб одна к другой. Но на очередном нырке перо вытащило муху, которая шлёпнулась прямо в середину листа и начала дёргаться.

— Чтоб… — я прошептал это под нос, исключительно в попытке выразить переполняющие меня эмоции. А рядом раздался тихий смех.

Значит, треклятая муха не случайно в чернильницу угодила? Она ещё и ожила вдруг, и нервно шевеля конечностями начала ползти по листу, оставляя уже не кляксу, а почти полосу…

Спокойно.

Это просто муха, Громов. Просто дети. Просто, мать вашу, школа. Её надо пережить, а уж становится отличником от меня, слава Море, не требуется.

— Это… — преподаватель словестности сух и узколиц. И теперь его лошадиное лицо кривится, выражая то ли недоумение, то ли возмущение. — Это, право слово, чересчур. Одно дело, когда вы не знаете элементарных правил, но другое, когда вы столь вопиющим образом…

Я?

Он считает, что я это нарочно?

Одноклассники ложатся на столы. И кто-то зажимает рот рукой, явно с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Так, дышим глубже… дети. Злые, но дети. И шутки у них дурные. Справедливости ради, я в их возрасте тоже не отличался ни умом, ни изобретательностью. Ни добротой. Та баночка со столярным клеем, которую мы подкинули в новую кожаную сумку Фашистки чего стоит. Баночку специально не открывали до конца, чтобы клей не сразу пролился.

И да, тётка была стервой.

И да, на нас отрывалась, но тогда клей разлился, и заляпал и сумку, и содержимое её, включая кошелек с зарплатой. А ещё, кажется, паспорт пострадал. Или не паспорт? Но что-то другое? И Фашистка в кои-то веки не орала, но, сев в углу, просто остервенело тёрла какую-то бумажку, пытаясь избавить её от клея. Карма, выходит, есть. Вон, ползёт в виде мухи, уже почти и отряхнувшейся. Того и гляди на взлёт пойдёт.

— … упражнение восемь. Переписать дюжину раз, — словесник прикрывает нос платочком. — Завтра покажете. А это… уберите уже.

Куда?

И как?

Метелька молча протянул промокашку, которой я подхватил муху. Нет, убить её можно, но как-то не за что, что ли. Даже жаль самую малость.

— Разрешите, я её выпущу?

— Выпустите? — а теперь словесник озадачен.

— Ну… живая тварь всё-таки. Господь сотворил. Нехорошо живых тварей убивать без причины.