Книга Дикий, дикий Запад, страница 126 – Екатерина Насута

Я поскребла стекло, убеждаясь, что оно толстое, надежное.

— Ты бывал в пустынях? – поинтересовалась у графчика, который таки обратил на пейзаж внимание и теперь сделался еще более мрачен.

— В таких – нет.

— А в каких бывал?

Матушка говорит, что человек вежливый и воспитанный сумеет увлечь другого приятной беседой.

— В нормальной. Служить как-то довелось. Там не то чтобы пустыня. В саму пустыню не заглядывали, но часть рядом стояла.

И опять замолчал.

Мне что, каждое слово из него вытягивать? Графчик, кажется, понял, чем я недовольна, и вздохнул:

— Если там был мертвый город, то эти земли я и не знаю, как назвать. Разве ты не чувствуешь?

— Что именно?

Чувствовала я много чего. Полный желудок. Усталость легкую. Желание поспать. Ну, и почесаться, хотя последнее сдерживала изо всех сил. Вона как смотрит. Еще решит, будто я заразная.

— Тут все весьма индивидуально. Я ощущаю на себе взгляд. Такой, оценивающий.

— А мурашки под кожей считаются?

— Несомненно.

— Тогда чувствую, – кивнула я и все-таки поскреблась. Осторожненько. – И отчего это?

— Это… скажем так, подобные ощущения я испытывал только в одном месте. – Графчик подвигал челюстью, будто решаясь. – На острове Харт.

Ничего не поняла, но…

Ветер ударил в окно, сыпанул горсть мелкого то ли песка, то ли пепла. И я потребовала:

— Рассказывай.

Рассказывать?

Наверное, рассказать можно, хотя, конечно, маменька не одобрила бы. С молодыми девушками не говорят о вещах подобных. И те, другие, из прошлой жизни Чарльза, которая уже самому ему казалась ненастоящей, никогда бы не стали слушать.

А он не стал бы говорить.

— Это остров…

— Я поняла. – Милисента протянула булочку. – Ешь. А то мало ли, как оно потом.

И Чарльз взял. Он был сыт, пожалуй даже более чем сыт, но, кажется, в этом «мало ли, как оно потом» и заключена вся местная мудрость.

— Когда-то он принадлежал человеку. Был куплен у орков в те времена, когда они полагали, что земли много. И продавали щедро.

— За бусы?

— И за бусы, и за топоры, и… неважно.

— Ну да…

Почему-то стало стыдно, хотя сам Чарльз к тем временам и сделкам отношения не имел.

— Главное, что он этот остров продал городу. А город устроил приют для трудных подростков. Потом там была лечебница для душевнобольных. Дом призрения… ну, и кладбище, куда свозили бродяг и нищих. Потом хоронить стали больше. Жертвы эпидемий тифа и холеры, те, кто догорал от туберкулеза, младенцы, родившиеся мертвыми. Одно время и вовсе переселяли еще живых людей, силясь остановить очередную эпидемию. Или тех, кому не место среди приличных граждан. Постепенно остров стал одним большим кладбищем, куда свозили всех неприкаянных мертвецов.^[1]

Милли слушала внимательно.

Как сказку.

Только сказка выходила страшноватой.

— Нас отправили студентами, на практику. – Чарльз ненадолго замолчал, сам удивляясь тому, как давно это было. – Сам остров невелик. И нет там ничего жуткого. На первый взгляд. Напротив. Он зеленый. Яркий. Нарядный.

Перед глазами всплыла картина: паром тяжко пыхтит, но ползет по глади залива. И остров проглядывается где-то вдалеке полоской зелени. Сбившиеся на палубе студенты тычут друг друга, мол, видишь?

Видят.

— Там неплохо сохранились старые здания. Храм. И остатки корпусов больницы. Есть одичавший парк. Казармы, в которых нас разместили.