Книга Черный принц, страница 318 – Екатерина Насута

Пила маленькими глотками, привыкая к горечи.

Она научилась различать оттенки. Шелковый – шоколада, который добавляла на кончике ножа. Или острый – перца. Ноту лимонной кислинки, пряную терпкость кардамона.

Корицу.

Или вот еще холодную мяту… у кофе множество вкусов, для каждого дня – новый.

…а дни шли.

И Райдо, появлявшийся на берегу время от времени, мрачнел. Ничего не говорил, а Таннис не спрашивала. В конце концов, у нее есть море, кофе и покой. Разве мало для счастья?

…много.

Кейрен возвращался рывками.

Открыть глаза.

Стена серая, с тенями. И тени сползают со стены на грудь, отчего перехватывает дыхание.

Закрыть глаза. Душная темнота пропитана больничными ароматами, ее приходится глотать… едкий вкус, горький.

Открыть.

Снова стена. И на сей раз кусок подоконника с графином. Белый фаянс уродует тонкая трещина. Смотреть на нее невыносимо тяжело, пусть Кейрен и не понимает почему, но глаза закрывает.

Снова темнота. Тяжелая какая… и тот же запах… или другой, уже цветочный.

— Нужно выпить. – Она разговаривает. У темноты матушкин голос, и Кейрену хочется спрятаться от него под одеялом. В детстве одеяло помогало всегда. А сейчас не спасает.

…он сделал что-то плохое, за что ему должно быть стыдно.

Что?

Не помнит. Закрыть-открыть-закрыть… время проходит, а трещина расползается по фаянсу.

— Вот ты и очнулся, дорогой. – Матушка вздыхает с облегчением и тут же хмурится. Сердита? Нет, скорее опечалена. – Выпей.

Пьет, не то воду, не то бульон, не то горький травяной настой, а может, все и сразу, потому что вкуса Кейрен не ощущает, нос же в кои-то веки подводит.

— Отдыхай…

…наверное, в стакане все-таки были травы, потому что он вновь проваливается в темноту, которая не исчезает, даже когда Кейрен открывает глаза. Но эта, нынешняя, больше не непроглядна. Он видит комнату с белыми стенами и белыми же шторами, за которыми просвечивается крестовина рамы. Подоконник. Непременный кувшин. Ваза с цветами, кажется, тоже белыми.

Накрахмаленные простыни. Пуховое одеяло и тот же резкий запах больницы.

Что с ним?

Память услужливо разворачивается.

Он с трудом дотянулся до колокольчика, и на зов появилась заспанная девушка в сером платье сестры милосердия.

— Вам плохо?

Плохо, но он попытается сказать.

— Мне… врач… кто-нибудь, кто… как давно я здесь?

— Вторая неделя уже. – Она трогает лоб, убеждаясь, что жара нет. – Выпейте.

— Нет. Мне надо поговорить с врачом.

Страх заставляет двигаться, встать с кровати, и, если бы не девушка, у Кейрена получилось бы. Но она мягко останавливает.

— Врача нет. Он появится утром. И ваша матушка… выпейте.

— Нет.

Сил оттолкнуть руку не хватает. А девушка привыкла, что больные порой капризничают. И с капризами бороться научилась.

— Со мной была женщина… Таннис Торнеро… мне нужно знать…

— Все будет хорошо. – Медсестра ласково улыбается и гладит по голове, точно он ребенок, которого нужно утешить. – Все будет…

…утро.

Ослепительно-яркое утро с солнечными зайчиками на белой плитке. Их целая россыпь, и Кейрен тянет руку, пытаясь поймать хотя бы одного. Кажется, что тянет, но на деле рука не поднимается и на дюйм. В голове туман, на языке – горечь. И разум знает, что туман этот связан с горечью. Он, Кейрен, жив.

И это хорошо.

Он в больнице.

И это плохо.