Книга Черный принц, страница 99 – Екатерина Насута

У нее получилось закрыть дверь и не расплакаться.

Брокк ушел. Почему-то Кэри ждала, что он все же останется, а он ушел.

Цветок принесли на следующий день. Топазовую орхидею с тонкими полупрозрачными лепестками.

…и черную, ониксовую, в пару к ней.

…заводного какаду, который сторожил шкатулку с шоколадными конфетами в золоченой фольге. И стоило прикоснуться к нему, вздрагивал, расправлял крылья и, нахохлившись, произносил хриплым ломким голосом:

— Кэр-р-ри… вернись домой.

Попугай наклонял голову и смотрел янтарным глазом.

— Вер-р-рнись, Кэри, – повторял он, щелкая клювом.

Какаду нравилось бродить по туалетному столику, постукивая по склянкам. Склянки звенели, и попугай замирал, вслушиваясь в звон их с явным наслаждением. Он был чересчур умен для игрушки.

Приносили газеты, но их Кэри отправляла в камин, не читая.

Дом же оживал.

Он избавлялся от пыли, грязи и остатков позолоты. Чистили трубы. Чинили паркет. Сдирали со стен старые обои, а с ними отходила давным-давно отсыревшая штукатурка. Обламывалась она лоскутами, словно старая кожа сползала с ран, выставляя красное кирпичное нутро дома. И Кэри жалела его, старика, которому все же хотелось жить.

Она понимала и желание его.

И страхи.

Уверяла, что все будет хорошо… и приносила для какаду лесные орехи. Садилась рядом, подсовывала по одному. И нахохлившаяся птица брала орех когтистою лапой, подносила то к одному, то к другому стеклянному глазу, разглядывая придирчиво. Не обнаружив изъяна, какаду раскрывал стальной клюв, совал орех и с хрустом раскалывал. Падала скорлупа, а ядро попугай ронял на протянутую руку Кэри, приговаривая:

— Вер-р-рнись.

— Ты же понимаешь, – Кэри больше не с кем было поговорить, кроме этого странного, все-таки слишком живого существа, – я не могу вернуться.

Какаду подбирался к краю столика и вытягивал шею. Желтый хохолок на его голове раскрывался веером, а клюв опасно щелкал.

— Если я вернусь, все пойдет как прежде. Он успокоится, и… и я так не хочу.

Клюв прихватывал за палец, но осторожно. Какаду сжимал палец и отпускал.

Вздыхал.

Цокал клювом.

— Я… знаешь, я больше не злюсь на него, но мне было больно… то есть я понимаю, чего он боится. Я не выдержу, наверное, если опять будет так больно. И лучше, если каждый из нас…

Не лучше.

Пустые ночи. Суетливые дни, заполненные делами.

…каталоги с мебелью.

Обои, шпалеры и гобелены. Старые сокровища, которые во многом и сокровищами не были, но нуждались в ревизии. Полы, двери, камины… тысячи и тысячи мелочей. Но все равно их недостаточно, чтобы избавить от одиночества. К концу дня накатывала усталость, и Кэри, без сил падая в постель, тянулась к какаду. Тот оживал и хриплым проникновенным голосом просил:

— Вернись.

— Скажи уже что-нибудь другое, а? А лучше я… сегодня мы добрались до чайной гостиной. В ней некогда леди Эдганг собиралась с подругами, давно, еще когда у нее оставались подруги, а потом сидела одна. Это страшно на самом деле – одиночество. Я только сейчас стала понимать, насколько страшно.

Попугай перебирался на изголовье кровати и, крылья расправив, кланялся, просил:

— Дай ор-р-решка, Кэр-р-ри…

— Держи.

Брал осторожно, лапой, балансируя на одной и удерживаясь не иначе как чудом.

— Благодар-р-рствую. – Он церемонно кланялся и повторял: – Вер-р-рнись.