Книга По волчьему следу, страница 18 – Екатерина Насута

Вздох.

И за окном мелькает тень. Дерево подобралось к дороге слишком уж близко. Черное в черной ночи оно появилось и исчезло.

А мысли остались.

Тягучие, как эта вот дорога. Но голову отпустило, и значит, не все так плохо? Или все-таки…

А может ли статься, что головы эти – молчаливая просьба? Как у того же Сапрыгина? Что убийца устал убивать? Но сам не имеет сил остановиться? И таким вот, своеобразным образом, он подает сигнал? Просьбу о помощи?

Бекшеев поморщился.

С точки зрения нормального человека его теория отдавала безумием. Но тот, кто оставил эти головы, нормальным определенно не был.

Скользнула дверь, тугая, отворялась она с трудом, тем более человек, её отворивший, изрядно утратил былой силы.

— Прячешься? – осведомился Тихоня.

— Думаю, - поправил его Бекшеев. – Головы эти… зачем? Если убивал давно. Если никто ничего не понимал. Дел не заводили. Точнее какие-то были, о пропавших, но… их ведь не объединяли. И о существовании серийного убийцы никто не знал.

— Как-как? Как ты его назвал?

— Не я. Термин просто удачный. Так назвали одного безумца, который жил в Америке. В прошлом веке. Он не просто убивал людей. Он выстроил отель. В несколько этажей. Внизу были аптеки и магазины. Имелись и номера для постояльцев. И нормальные, и те, из которых живым не выйти. Он устроил настоящий лабиринт. Лестницы, что ведут в никуда. Двери, что открываются лишь снаружи. Комнаты изолированные, которые можно наполнить газом. Или иные, с хорошей звукоизоляцией, где люди просто умирали от голода и жажды. Были там и желоба, чтобы спускать тела в подвал.

— М-да, - Тихоня поежился и поднял руку к шее.

Крестик?

Тот самый, подаренный им и вернувшийся? Спрашивать неудобно.

— Взял, - пояснил Тихоня. – Все же отца. Да и… он бы не был против. Пусть в доме Божьем нет места, таким как я, но как-то оно… спокойнее. Так что с этим стало?

— Арестовали его. Сперва за кражу лошадей. Потом – за мошенничество. Дальше все вскрывалось потихоньку. Хотя… количество убитых им людей до сих пор не известно[1]. В конце концов его повесили. И умирал он долго… ну а когда описывали преступления и применили термин. Мне он кажется подходящим.

— Повесили – это хорошо…

— Есть мнение, что подобные люди больны, - заметил Бекшеев, глядя в окно, впрочем, темнота за стеклом стала вовсе кромешной и разглядеть что-либо не представлялось возможным. – И что необходимо их лечить. И что сами они глубоко внутри осознают свою болезнь. И желают, чтобы кто-то остановил их.

— Серийный, значит, - повторил Тихоня. – Убийца…

Он оперся на стену. И замолчал.

Так и молчали, глядя в темноту. Долго? Кто его знает. Может, и вечность. Но навряд ли дольше пары минут.

— Был у нас… один… я уж на что злой, а он и вовсе… то есть он-то как раз не злой. Только… нравилось ему это дело. Допрашивать. Так нравилось, что наши его боялись, - Тихоня оперся на стену и голову запрокинул. – Я-то от ярости разум терял. А он… он всегда спокойный. Вежливый. Улыбается. И никому-то дурного слова не скажет. Со всеми такой… и с девками ласковый. Цветочки, конфеты или хотя бы сахар… паек у нас особый был. Но если уж дело… ломались у него быстро. Только он все одно не останавливался. Потом… ушел. Поговаривали, что особисты забрали. Уж не знаю, работать или же… в общем, и знать-то не хочу особо. Дело в другом. Мы… однажды в рейд пошли. Глубоко… в смысле, далеко и долго. Земли еще те, занятые. И языков с собой таскать не станешь. Выпотрошил и в расход. Он сам попросил, чтобы ему оставляли. Сперва он убирал за собой. Только волос прядку на память брал. Оборачивал так ниточкой. Аккуратненько. В бумажку. И подписывал. Номерочком… и прятал, да. В кисет. У всех в кисетах табак, а у него – волосья мертвых фрицев. Ну так вот. Уже как назад пошли, он повадился руки отрезать. Мертвякам. И выставлять, так, чтоб видно.