Онлайн книга «Ненаследный князь»
|
Краснела. Радовалась, что краснота ее не видна. А сердце стучит… так и у Лихослава тоже, бухает, то замирая, то вдруг вскачь несется. Евдокия знает. И успокаивает его, всполошенное, прижимая ладонь к сухой жесткой коже. …будто старый маменькин плащ гладишь, тот самый, которым она Евдокию от непогоды укрывала… …и от страхов, когда Евдокия была мала и боялась, что молний, что грома, что теней под кроватью, не зная — бояться надобно людей. …и спокойно вдруг, уютно. — С чего ты взял, что меня обидели? — Ты мне не веришь. И прячешься. Не от меня, ото всех… — Губы Лихослава коснулись пылающей щеки. — Придумала себе личину и прячешься… — Какую личину? — Серьезную. Ты, когда думаешь, что тебя не видят, нос чешешь… мизинцем… а обижаясь, губу нижнюю выпячиваешь. — Неправда! — Правда. А когда видят, то застываешь прямо… такое лицо становится… ненастоящее. Не твое. И колючки торчат во все стороны. — Нету меня колючек. Выдумал тоже… — Не выдумал. Торчат. Только я колючек, Ева, не боюсь… Молчание. И что ответить? Ничего. Забыть. Вычеркнуть и этот разговор, и то, что было… а ведь прав, обидели. И эта обида до сих пор жива, свернулась под сердцем черною гадюкой, студит кровь, травит ядом. — Ева, — пальцы Лихослава зарылись в волосы, — если не хочешь говорить, не мучайся. Я подожду. — Чего? — Того, что однажды ты станешь мне доверять… Поцелуй в висок. И губы мягкие, теплые… и от ласки этой осторожной, от нежности на глаза слезы наворачиваются. — Тише, Евушка… я не хотел тебя расстроить, не хотел… — Он гладит щеки и влажные ресницы, и, наверное, глупо вот так сейчас плакать, уткнувшись в горячее плечо. Но Евдокия плачет. Правда, успокаивается она как-то быстро. Слезы эти растопили обиду и боль уняли, и вообще вдруг стало не важным то, что было много лет тому… — Женщина с прошлым. — Она вытирает глаза и улыбается, пусть пока улыбка и получается кривоватой, но в темноте — не видно. — Главное, — серьезно отвечает Лихослав, — что и с настоящим и с будущим. — На самом деле — обыкновенная история о… дурочке и бравом офицере… и тебе действительно интересно? — Должен же я знать, кого убить придется… — Кровожадный. — Есть немного. Особенно ближе к полнолунию… — Ты серьезно? Не ответил, но потерся о плечо колючей щекой. — Ты… не человек ведь? — Человек, — возразил Лихослав, но добавил: — Большей частью… я ведь рассказывал, что меня навий волк подрал… вот с тех пор и появились кое-какие странности. — Погоди. — Евдокия нахмурилась, вспоминая, что слышала о навьих волках… …мало. …нежить… полуразумная… сильная… стайная… — Выходит, ты… — Немного волкодлак. — Лихослав отстранился. И спина закаменела. Ждет? Чего? — Волкодлак… — Превращаться я не умею и разум не теряю… но иногда вот… щетина… и клыки тоже. …и уши заостренные с щеткой по краю. — Полковой целитель утверждал, что я безопасен. И здесь, в храме, тоже… я к троим жрецам обращался… они полагают, что со временем, когда навий яд из крови выйдет, то стану обратно человеком… Он говорил глухо, отрывисто, не сводя взгляда с Евдокииного лица. — Волкодлак, значит. — Она хихикнула, с трудом сдерживая неуместный приступ веселья. — Волкодлак… И не справляясь с собой, уткнулась в грудь, захохотала. — Боги милосердные… один нормальный жених нашелся, и тот волкодлак… |