Онлайн книга «Ненаследный князь»
|
Тот же, увлеченный происходящим в третьей квартире, не замечал ничего вокруг. И зад выпятил. — Я… — продолжал отбиваться воевода. — Я женат! — Разведетесь. — Я жену свою люблю! — А меня?! — гневно воскликнула женщина, которой Гавел в эту минуту посочувствовал от всего сердца. — Вы мне врали, Евстафий Елисеевич, когда говорили, что любите меня? — Когда это я такое говорил? Кошак замер и, хлестанув себя по бокам, сугубо для куражу, взлетел на сгорбленную спину. Острые когти его пробили и шерстяной пиджачок, который Гавел отыскал в лавке старьевщика, и застиранную рубашку, и шкуру, которой случалось страдать и прежде, пусть даже не от кошачьих когтей. Гавел не взвыл, как кот, единственно по причине немалого опыта, каковой сводился к тому, что как бы ни было плохо, стоит себя обнаружить, и станет еще хуже. Он поднялся и, сунув руку за спину, ухватил кошака за хвост. Потянул. — Уголечек! — взвизгнула старуха. Кошак отрывался плохо, орал и цеплялся когтями, а из заветной дыры, сквозь вой доносилось обрывочное: — И еще говорили, что я — отрада души вашей… свет в окошке… надежда… Кошак плюхнулся на коврик и притворился мертвым. — Мой Уголечек! — Старушенция с несвойственной годам ее прытью — все-то они притворяются немощными — подскочила к Гавелу и отвесила пинка. — Что вы творите! — Да я тебя, живодера, засужу! Она попыталась вновь дотянуться, но Гавела жизнь научила уворачиваться от пинков, и он, хитро выгнувшись — отходить от дыры жуть до чего не хотелось, — уловил-таки: — Вот! Говорили. А жениться, значит, не хотите. Попользовались и бросили… обесчестив! — Прекрати! — рявкнул Евстафий Елисеевич басом. — Что за… Кошачий обиженный вой слился со старушечьими стенаниями. Этак и вправду полицию вызовет. И Гавел не без сожаления отполз от дыры. Последнее, что он услышал, был сиплый голос ведьмака, в котором звучало неясное удовлетворение: — Не люблю баб. Стервы они. И истерички. В кои-то веки Гавел всецело разделял точку зрения клиента. Впрочем, выбравшись из доходного дома, он не ушел далеко, но сунул пару медней ленивому дворнику, который весьма охотно всучил доброму господину и форменный фартук, и высокую шляпу, и метлу с совком. Долго ждать не пришлось. Первым конспиративную квартиру покинул Аврелий Яковлевич. — Любезный, — старый маг швырнул монетку, и Гавел, поймав ее, согнулся в поклоне, — пролетку поймай… да чтоб коняшка не совсем заморенная. Сребня дал. И выглядел Аврелий Яковлевич донельзя собой довольным. Он стоял, опираясь на массивную трость, оглаживал окладистую свою бороду и мурлыкал под нос препошлейшую песенку. — Сердце красавицы… — неожиданно прорезавшимся тенорком запел было маг, но спохватился и, крякнув, похлопал себя по внушительному животу. Сев в пролетку, вдруг вовсе расхохотался, чем премного напугал и лошаденку и смурного извозчика. Ему Аврелий Яковлевич, поднимая воротник модного, о шести пелеринах, плаща, бросил сребень и велел: — Гони в «Королевскую цаплю», да с ветерком, милейший… Столь удивительно хорошее настроение королевского ведьмака, известного дурным своим характером, было само по себе явлением редкостным, а потому внушающим Гавелу закономерное подозрение. Он долго глядел вслед пролетке — лошаденка и впрямь пошла споро, разгоняя суетливых жирных городских голубей — и думал о своем… |