Книга Хроники ветров. Книга цены, страница 48 – Екатерина Насута

Нет, сдаваться он не будет. Во всяком случае, впереди еще два дня, вернее, две ночи и два дня, то есть сорок восемь часов, и к завершению этого срока Рубеус поймет, что делать дальше.

Если раньше не свихнется.

«Неконкурентные рынки формируются…»

Коннован

Костер весело трещал, заглатывая круглые сосновые шишки и тонкие ветки с сероватой, облезлой корой. Лежать, глядя на огонь, было приятно, если закрыть глаза, то можно представить, что…

— Хватит мечтать, - Серб запустил в меня шишкой, уворачиваться не стала, ну его… меньше обращаешь внимания, меньше выделывается.

— Давай, давай, подъем. Есть хочешь?

— Хочу.

— Тогда помогай зайца разделывать пока свежий.

Если зверек, подстреленный Сербом, и имел сходство с зайцем, то весьма и весьма отдаленное, скорее уж большая крыса, но главное, что съедобная.

— Жарить или сырым? Советую сырым, хоть какая-то компенсация, - Серб отрезал ножом тонкую полоску розоватого мяса и проглотил, даже не пережевывая. Последовать примеру, что ли? Мясо мягкое, вот только привкус немного неприятный, то ли рыба, то ли…

— Кстати, ты ничего интересного не заметила? - Серб ел медленно, растягивая удовольствие.

— Чего?

— Ну, к примеру, Жажду чувствуешь?

— Пока нет.

— Пока… - Серб когтем счистил с лезвия остатки мяса. - И потом нет. Временами да, но редко, вот если сырого мяса не есть, то чаще, поэтому жуй, не стесняйся.

Я жевала, без хлеба, конечно, не то… и соли бы.

— Четыре года без крови… я уже и забывать начал, какая она на вкус, иногда кажется, что больше сладкая, чем соленая, иногда наоборот. У животных другая, и по вкусу, и по составу, давно сдохнуть должен был, а все живу, крыс вот жру, обманываю сам себя, а хочется крови, хотя бы каплю, горячую, чтобы до самой печени проняло. Скажешь невозможно? Я и сам понимаю, что не возможно, без крови месяц протянешь, полтора, при очень хороших условиях - два, но никак не четыре года.

Резкий взмах, и тушка то ли кролика, то ли крысы распадается на две части, я едва успеваю убрать пальцы.

— Эта сучка даже умереть не позволяет, тянет, тянет, иногда просыпаешься и думаешь только о том, как бы половчее сдохнуть. Насрать на подвиги, красоту, только бы с гарантией, чтобы уснуть и с концами. А просыпаешься и снова степь. Или лес. Или болота. Декорации не так и важны. Не понимаешь? Ничего, скоро на собственной шкуре почувствуешь, каково жить в этом стерильном мире.

— Серб, успокойся.

— Успокоится? - Он улыбается. Верхняя губа идет вверх, обнажая длинные, чуть изогнутые клыки. - Кисуля, как я могу успокоиться, если здесь нет ни капли настоящей крови? Я не могу жить миражом, кисуля, и ты не сможешь. Так что лучше поцелуй меня и забудь.

— Что забыть? - по спине бегут мурашки, в очередной раз даю себе слово, что немедленно… завтра же, уйду. Не важно куда, лишь бы подальше. Серб подвигается ближе, кладет руку на затылок и, уткнувшись губами в ухо, шепчет: - Все забудь, кисуля. Тебе же проще будет.

Вальрик

Весь день Вальрик просидел в своей комнате. Не то, чтобы он чувствовал себя виноватым или боялся показаться на глаза людям… просто не хотелось. Ничего не хотелось: ни шевелится, ни разговаривать с кем бы то ни было, ни объяснять что-либо. В похожем состоянии он пребывал вначале своего заточения в подвалах Ватикана, но вспоминать о прошлом было лень. Равно как и думать о будущем. Зачем вообще думать, когда можно просто лежать, рассматривая потолок? Он то ли грязно-желтый, то ли светло-коричневый, чуть светлее стен. Электрическая лампочка домашним солнцем слепит глаза, надо бы зажмуриться или хотя бы отвернутся, но Вальрик упрямо смотрит на лампочку, а в глазах появляются красно-синие круги.