Книга Эльфийский апокалипсис, страница 121 – Екатерина Насута

— Верю.

— Серьезно, есть. Я сама… мы сами выучились. С нею. Отец считал, что образование не нужно. Что достаточно красивого личика и приданого. И вовсе я – временное решение. Нет, он любил меня. Любил.

Офелия качнулась резко, будто движением закрепляя слова.

— Конечно. Все отцы любят дочерей.

— Тебе откуда знать… хотя неважно. Главное, что он не позволил уехать. Да я, наверное, и не смогла бы. Как бы ее оставила? Но ведь не в этом дело. Все равно же запретил. Я должна была родить внуков. Продолжить род, если у него не получится с сыном. Я даже не хотела никого убивать. Точнее, хотела… сложно все. Я пряталась и плакала. А она сказала, что слезы – это как кровь. Что в них тоже душа. И боль. И она знала эту боль. Лучше знала, чем кто бы то ни было.

— Тьма?

— У нее было имя. Раньше. Красивое. Ал-Алтун. Ее отец происходил из знатного рода, как и ее мать. Она принесла с собой три шубы и шелковый шатер, а отец подарил жене табун белоснежных кобылиц, легких и быстрых, что стрела. Они жили и радовались. И длилось это пять зим и еще пять. А потом, когда отец отбыл по делам рода, в стойбище явился тот, кому была обещана мать Ал-Алтун. Он привел многих иных людей, ведь у каждого есть враги. И ему удалось собрать всех.

Офелия перебирала свечи и говорила, и казалось, что она столь увлечена беседой, что ничего-то не видит, не замечает. Но Ведагор точно знал, что тьма следит за ним.

За ними.

И сам всматривался в нее, пытаясь найти… понять? Можно ли вообще понять тьму.

— Он пролил много крови. И запылали шелковые шатры, а люди бежали. И те, кто не сумел, были обращены в рабство. Ал-Алтун видела, как умирает ее мать, долго, мучительно, будто и вправду отвечая за какую-то обиду, хотя та и не ею была нанесена. А потом саму Ал-Алтун увезли и спрятали в степи, в одном из многих стойбищ, сделавши почти рабыней. Но она знала, что отец найдет ее однажды. Придет за ней.

— Он пришел.

Эта пауза требовала, чтобы ее заполнили.

— Да. Пришел. Он вернулся на пепелище, чтобы испытать гнев и боль утраты, каких не испытывал прежде. И тогда-то, пролив над мертвыми кровь, он обещал возмездие. А мертвецы отозвались.

Некромант…

Некромант в страшную сказку вписывается получше иных.

— Мертвецы поведали ему все и назвали имя виновного в разорении, и он – тогда его еще не прозывали Черным ханом – пошел войной на род Аха. – Офелия зажгла еще пару свечей взамен догорающих. – С десятком воинов, уходивших с ним, он добрался до ближайшего стойбища. И сразились они с воинами Аха. И победили. Многих убили тогда, а еще он понял, что должен делать дальше. Он взял пролитую кровь и силу из нее, и повелел мертвецам. И те снова восстали, приветствуя повелителя. Так он и шел. От стойбища к стойбищу, по следу труса, который не желал сражаться. – И в чем-то Ведагор его понимал. С некромантами мало кто хочет связываться. – И настиг бы его рано или поздно. Тогда проклятый Аха воззвал к своему дару. И призвал силы Тенгри, чтобы покарал тот нечестивца, а в дар великому небу предложил то, что было дороже всего, – дочь своего врага. – В старых сказках, звучавших слишком правдиво, чтобы со спокойным сердцем считать их вымыслом, всегда было жаль детей. – Он привез ее в дальний улус, где жила кривоглазая старуха, про которую говорили, что глазом своим она прозревает сущее. И что в шатре ее есть камень, осколок истинного небесного. Старуха вышла навстречу и велела отпустить дитя. Сказала, что иначе многие беды придут в мир. Но он не послушал. Он знал, что по следу его идут мертвецы и тот, кто повелевает ими. И сердце его трепетало от ужаса. Он ударил старуху в лицо копьем, а женщин, что оберегали ее, разогнал плетью. – Офелия подняла на Ведагора черные-черные глаза. – Умирать больно. И очень страшно.