Книга Советник, страница 159 – Екатерина Насута

Мекатл дернул головой.

— А какой? Почему никто не сказал, какой…

— Потому как топору не говорят, что у него дар рубить. Его просто используют.

— Я больше не вернулся туда… и маску… Нинус держал при себе. Он служил. С отцом. При отце. И… при той, что носила золотую маску. Мне не дозволено было видеть её истинное лицо. Она жила там, внизу. Одна… она была доброй.

Рука Верховного задрожала.

— Она… ей было одиноко. Её берегли. Ото всех. И одна… она первой заговорила. Дождалась, когда они уйдут. Теперь я понимаю, что… что людей там не хватало. Очень. Были рабы, рабы и те, кто в железных масках… они никому не верили. Маски – это просто… мы разговаривали. С ней. Она расспрашивала о мире там, наверху. Я рассказывал. Что знал. А знал я немного. Кем я был? Мальчишкой… тогда… я начал читать. В доме было много свитков. И Нинус не запрещал, наоборот, он хвалил мое усердие. А я… я читал, чтобы пересказать прочитанное ей, ибо ей подобных вольностей не дозволялось.

И не стоит гадать, о ком он говорит.

— Наверное, я был глупцом… или просто возраст такой? Я влюбился. Я был готов ради неё на все. И потому, когда Нинус сказал, что наступила пора, что… я должен помочь ему. Его отец чем-то все же привлек внимание, и вынужден был скрыться внизу. Но он не верил тем, другим.

— Тем, кто носит маски сложно поверить.

— Д-да. Пожалуй. Нам поручили проводить её. Стать свитой. Братьями. Меж нами не было кровного родства. Но… мы с ней скрывали свою… это даже не связь. Просто… но скрывали. Быть может, Нинус и догадывался. Он весьма прозорлив. Но молчал. Его отец не оставил бы меня в живых, заподозри, что я посмел заговорить с нею. А Нинусу… тоже порой нужно было отлучиться. Тем паче, он знал, что я не позволю себе большего, нежели слова.

Выдох.

И вдох, глубокий, наполненный дымом города. Костров не видать, но горит огонь в печах, плодит белые клубы, что тянутся, сплетаясь единым полотном. Оно не видно, скорее ощутимо на языке.

— Я не знаю, как… как у них получилось все это. Я был чужаком, пусть и жил довольно давно, настолько, чтобы присутствие мое сделалось привычным. Так что видел, пожалуй, больше, чем мог бы, но и куда меньше, чем нужно для понимания. Мы… поднялись. И Нинус ушел с ней. А вернулся довольный несказанно. И тогда-то, пожалуй, он позволил себе лишнего. Мы все же были молоды. Он пил от радости, а я от тоски.

Случается и такое.

Верховному ведома печаль. Но сейчас он промолчит об этом. Как молчал о многом другом.

— Тогда он сказал, что у них получилось, что… долгие годы они сохраняли божественные дары. И кровь. Они собирали её по каплям, сплетая воедино, дабы на свет появилась та, что способна подарить миру священное дитя.

Вздох.

И прикосновение пальцев к камню.

— Правда, когда я осмелился задать вопрос, он замолчал. И велел забыть обо всем. Сказал, что если отец узнает, что Нинус сказал больше, чем стоило, то я никогда больше не увижу солнца.

Людей сверху не разглядеть.

Они скрываются словно муравьи в каменном муравейнике, пребывая в той же упорядоченной суете, что в целом свойственна жизни.

— Мы ждали. Три дня. И она должна была вернуться. Эти дни Нинус не отходил от меня ни на шаг. Кажется, он тогда испугался, но я не понимал… а потом он ушел. И вернулся. Один. Он был зол. Очень. И велел собираться. Потом, уже там, внизу, он говорил с отцом. Спорил. Я не слышал о чем.