Книга Юся и Эльф, страница 95 – Екатерина Насута

— Демон, – сказал Эль, откашлявшись. – Он и вправду… то есть… это невозможно.

Рука, словно услышав, пошевелилась. А я закрыла глаза: я хочу вернуть это в склеп, в саркофаг, в… бездну перворожденную, мать его. Я хочу…

В окно постучались. А следом раздался до боли знакомый голос бывшего:

— Юся, я от жены сбежал… Можно, я у тебя поживу? Немного.

Лапа демона скрутила фигу, я же… я не знаю, когда и что в моей жизни пошло не так, но оно пошло и останавливаться не собиралось.

С другой стороны… Эль протянул пирожок, предупредив:

— Последний.

А я захлопнула шкатулку и пирожок взяла.

Демоны, бывшие… пирожков на всех не хватит.

Дождь полоскал уже две пары подштанников – эльфийские, желтые, из тончайшего шелка, и обыкновенные, темно-синие с начесом. К начесу вода липла, покрывая подштанники слоем серебристых капель, что придавало им некоторый шарм.

Пахло капустой, бочонок которой мне по знакомству доставили от папеньки, не того, само собой, который глава гильдии, тот, к счастью, будто позабыл о моем существовании. И Гретиному бы воспоследовать его примеру, да не судьба. Капусту было велено в холод сильный не нести, оставить кваситься, а для пущего уквашения придавить сверху чем тяжелым.

Вот и шкатулка пригодилась.

Надеюсь, демоническая сущность на процесс не повлияет, а если вдруг, то как-нибудь без капусты переживу.

— Юся, ты уверена, что он нам нужен? – шепотом поинтересовался Эль, подсаживаясь поближе.

Ноги в вязаных носках – собачья шерсть, еще один папенькин подарок – он под себя поджал, скукожился. Мерзнет.

— Кто?

— Он, – Эль отвернулся и, вытянув руку, ткнул мизинчиком в моего бывшего, который здорово обжил дальний угол кухни, свив гнездо на печке. Туда он утянул старую простыню и какие-то свои тряпки, прихваченные при побеге из дому.

— Я уверена, что он нам не нужен, – ответила я, прижимаясь к мужу.

Осень выдалась поганой. Такой погодой и нежить из склепа лишний раз не выглянет. А муж, он тепленький. И сам мерзнет, вон даже уши дрожат.

— Так, а что он тогда здесь делает?

— Пьет.

Вторую неделю, между прочим.

— А почему мы это терпим?

Вот что мне нравилось в Эле, так это его бесконечное терпение.

— Понятия не имею. Жалко?

Ушастому было не жалко. Вот совсем не жалко. Ишь, хмурится, кутается в вязаный жилет, который он раскопал в старом шкафу, и жалость в себе давит на корню. А жилет дрянной, еще тетка моя его в огород, помнится, надевала, чтоб в спину не сквозило. Насчет спины не знаю, но Эль был тетки потоньше, а потому жилет висел на нем вязаной кольчужкой, от которой мощно пованивало лавандой.

— Вот проспится, я с ним поговорю, – пообещала я и спросила: – Чаю не хочешь?

Чаю он хотел.

И… и как-то теплее становилось даже не от самого чая, а от того, что мы его пьем, вдвоем, устроившись на махонькой кухне, друг напротив друга.

Есть мед. Полкруга чесночной колбасы. Хлеб, слегка уже твердоватый, но с колбасой самое оно.

К залепленному дождем стеклу прилипла малина, иногда скребется укоризненно, напоминая о своем существовании, но еще пару недель – и она уснет, окружив эльфийского сиротинушку плотным колючим кольцом. Оно так надежней.

— Знаешь, – я первой нарушила молчание. Вполне себе уютное такое молчание, когда Эль, подперши щеку кулаком, разглядывал меня. А меня это не раздражало.