Книга Философия красоты, страница 98 – Екатерина Насута

— Был. – Сознался Эгинеев, вспоминая давно ушедшее время, Ирочку из параллельного класса, нежную, трогательно-романтичную, и Верку-шалаву, которая за бутылку портвейну позволяла… проще сказать, чего она не позволяла. Странное это было состояние, когда душа стремиться ввысь, к звездам и любви, а тело настырно требует своего.

— А то я не знаю, – довольно заметила Алиночка. – Все вы такие, говорите одно, а на самом деле вам другое нужно. Только я уже взрослая, понимаю что к чему, а Августа молоденькой была, идеалисткой к тому же. Навоображала кучу глупостей, а когда выяснилось, что в любви кроме розовых соплей еще и грязь имеется, то дала ухажеру от ворот поворот. Сама прогнала, сама и страдала потом. Дети, чего с них взять. Сейчас тоже: смотришь телевизор и диву даешься, чуть что не так, сразу или с крыши, или вешаться, или таблетки глотать, хоть бы о родителях подумали, ироды. Попридумывают себе горе горькое и носятся с ним, как юродивый с пятаком. Ну скажите, зачем ей травиться-то было, а? Поругались? Так помирились бы, а она яду… Ох и разбирательство же было, милиция приезжала, директрису нашу тогда чуть не сняли за то, что не доглядела. Нам всем тоже досталось, а мне пуще прочих, класс-то за мной числился, значит, я и виновата.

Алиночка снова разнервничалась, будто заново переживая события двадцатилетней давности. Наверное, она была неплохим человеком, если все принимала так близко к сердцу, и Августу жалела искренне, хотя и считала, что та поступила неправильно.

— Алин Петровна, а выйдите на минуту. – В приоткрывшуюся дверь высунулась рыжая вихрастая голова.

— Пожалуйста, – подумав, добавил подросток. – Там Сергеич снова это… ну…

— Напился?

— Ага, – обрадовано закивал парень, – к девкам в раздевалку ломиться, а они визжат… Вы скажите, чтоб перестал, а?

— Скажу. – пообещала Алиночка, отставляя блюдце с недопитым чаем в сторону, – я ему так скажу, что до испокон веков помнить будет…

И Эгиеев сразу поверил.

Дневник одного безумца.

Вот, перечитал записи и поразился собственной непоследовательности. Хотелось сухого изложения фактов, а вместо этого вышел слезливый дамский роман. Переписывать нет времени, да и не уверен, что вторая попытка будет лучше первой. Таблетки странно на меня действуют, выталкивая из глубин памяти давно забытые факты, и запирая нужную информацию. Утром долго пытался вспомнить собственный распорядок дня, потом плюнул и позвал секретаршу. В конце концов, это ее обязанность следить за моим расписанием.

Зато помню наш с тобой последний вечер в старом доме на берегу реки. Я целый год не появлялся там – не мог себя заставить любить место, принявшее Арамиса – но дом не изменился. Тот же скрипучий пол, темная печь в углу, круги паутины на окнах… Пожалуй, единственной новой вещью была кровать. Старая, как дом, скрипучая кровать с металлическим панцирем и синими шишечками у изголовья, точно такая же стояла в деревенском доме моей тетки, ее сын еще постоянно откручивал шишечки и прятал их от матери.

Только на теткиной кровати отдыхали толстые, набитые соломой матрацы, легкие пуховые одеяла и солидные белые горы из подушек, а на этой валялось какое-то тряпье, стыдливо укрытое сверху старым покрывалом. Твоим покрывалом, красным с двумя желтыми петухами, мы в детстве использовали его для постройки шалаша. Видеть это покрывало на кровати было особенно больно, я ведь взрослый уже был, знал, для чего оно нужно.