Книга Танго на цыпочках, страница 170 – Екатерина Насута

— Чай, это замечательно! — Повторил он, усаживаясь на табурет. — А когда сей благородный напиток подает прекрасная женщина, он обретает поистине удивительные свойства.

Что требовалось доказать — подхалим. Но с Мареком легко, можно трепаться, не задумываясь о словах, о том, что ненароком можешь обидеть или разозлить. Марек, как мне кажется, вообще обижаться не умеет.

Салаватов объявился через несколько минут и доверительная, легкая атмосфера моментально улетучилась. Тимур улыбался, но я кожей ощущала неискренность этой улыбки. Так, наверное, улыбается акула-людоед несчастному серфингисту, который, позабыв о правилах безопасности, заплыл слишком далеко. Серфингистом в данном конкретном случае была я.

— Чаевничаете? — Осведомился Тимур таким тоном, будто мы с Мареком не чай пили, а предавались разврату прямо на кухонном столе.

— Будешь? — Спросила я, хотя больше всего на свете мне хотелось двинуть чайником по пустой Салаватовской башке.

— Наливай. — Буркнул он. Тоже мне, одолжение делает.

— Кстати, чай, безусловно, вещь хорошая, но чай с коньяком — еще лучше будет. — Марек попытался разрядить обстановку. — И сам по себе коньяк не плох. Может, по стопочке? В баре есть.

— Можно и по стопочке.

— А что-нибудь, кроме коньяка, имеется? — Пусть кто угодно говорит, будто коньяк — благороднейший из спиртных напитков, но я его не люблю: горло дерет, желудок жжет, и запах, ко всем бедам, препротивнейший.

— Сама посмотри. Бар ведь в твоей комнате. — Марек развел руками, словно извиняясь за столь необычное расположение бара. Два варианта напрашиваются: либо моя мать была тайной алкоголичкой, либо жадной.

— Там за картиной, вернее, картина — это наружная стенка бара, — пояснил мой новообретенный родственник, — специально так делали. Строители виноваты — что-то в планах напутали, а переделать руки не доходили. Неудобно, конечно, но как есть. Захочешь — перестроишь на свой лад.

— Значит, вам коньяк?

— Коньяк. — Подтвердил Марек, Салаватов просто кивнул, выражая согласие. Он изо всех сил старался выглядеть равнодушным, словно монах-отшельник, который пятнадцать лет провел в уединенной пещере. Ладно, пусть психует, только бы с Мареком не задирался.

Бар, спрятанный за картиной — сюжет подходящий, с пузатыми, оплетенными лозой винными бутылями и бокалами, наполненными красным напитком, предположительно, вином — радовал душу нестройными рядами бутылок разной формы, размеров, цветов… Одного коньяка нашлось аж три сорта, я выбрала ту, что покрасивше. Для меня нашлась уютная, темно-зеленого стекла бутылка ликера «Бэйлис».

Я уже собиралась закрыть бар и уволочь добычу на кухню, когда заметила лежащую на полу фотографию. Наверное, из бара выпала. Нагнувшись — бутылки пришлось поставить, чтобы не мешали — я подняла снимок. Вдруг что-то важное?

С глянцевого кусочка бумаги на меня смотрел до невозможности красивый Марек — оказывается, ко всем своим достоинствам, он еще потрясающе фотогеничен! Одной рукой Марек приветственно махал кому-то, полагаю, что фотографу, другой обнимал девушку. Интересно, кто она? Лица не видно, девица отвернулась от фотографа, стояла, уткнувшись Мареку в плечо. Платиновые волосы рассыпались по плечам, короткая юбка позволяет любоваться длинными ногами неземной красоты.