Книга Танго на цыпочках, страница 181 – Екатерина Насута

Больно, больно, больно… Не предполагала, что может быть настолько больно. Неведомый зверь ударил сзади и швырнул на дверь.

Дверь открылась. Дальше… Дальше тело двигалось само, разум корчился, пытаясь справится с болью.

— Стой! Стой, дура! — Сонин голос подобен раскаленному штырю, отчего-то я слышу эту стерву не ушами, а раной. Бегу вперед, стоит остановиться хотя бы на минуту, да что там минута — секунда и я мертва. Соня идет по следу. Соня чует меня, подобно королевской гончей, которая, захлебываясь торжествующим лаем, летит за раненым оленем.

Кажется, есть такая порода: блад-хаунд. Гончие по крови переводится. Соня их них, из блад-хаундов, только внешность у нее по странному недоразумению человеческая.

Огненный шар, застрявший в плече, начал укоренятся в тело. Волны жара текут к сердцу, а сердце отвечает волнами слабости. К сердцу идут вены, а из сердца — артерии. Зачем мне биология? Надо бежать…

Задыхаюсь.

Заблудилась. Лес. Трава. Деревья. Небо. Солнце торчит и словно издевается. Куда, куда, куда? Налево? Направо? Щупаю плечо — пальцы скользят по горячему киселю. Кровь. Правильно, Соня выстрелила и попала. Я ранена. Я умру.

Я не хочу умирать так бездарно! Я вообще не хочу умирать! Где-то сбоку хрустнула ветка, я рванула в противоположную сторону и…

Земля ушла из-под ног. Земля стала бездной.

Больно. Господи, как же мне больно.

Мир потерялся в тишине.

Боль ушла.

В дом Палевич возвращался в том необычном состоянии, когда тело отравлено алкоголем, а разум по-прежнему работает. Лучше бы наоборот, он бы многое отдал, чтобы заглушить, уморить знатной Федоровой настойкой именно разум. Самое смешное, что никто ничего не понял, даже Федор, хоть он-то был с самого начала, видел и слышал все то же самое, что и Палевич, а все равно не понял. Обрадовался, дурак, что с оборотнем покончено.

А ведь нету оборотней, не существует, люди кругом нежитью притворяются. Или нежить людьми?

Вечный сумрак дома обрадовал. Сумрак как нельзя более располагает к задушевным беседам, а Аполлон Бенедиктович настроился на долгую и откровенную беседу.

Камушевская, ах, простите, уже Палевич, его молодая супруга, чей покой Палевич поклялся беречь, сидела одна в пустой гостиной. Впрочем, кажется, она нисколько не тяготилась одиночеством: задумчивый взгляд, руки протянутые к огню в камине — еще немного и коснуться рыжих косм, аккуратная прическа, неприметное серое платье. В этой картине было столько нежности…

В этой картине не было правды.

— Как ваше здоровье, пани Наталья? — Поинтересовался Палевич. Он только что обнаружил прискорбнейший факт: тело отказывалось подчиняться и норовило упасть. Все-таки не надо было столько пить. Пришлось рухнуть в кресло, не дожидаясь приглашения.

— Спасибо, хорошо. Вы пьяны?

— Пьян. — Признался Аполлон Бенедиктович. — Я пьян, но, к несчастью, не настолько, как хотелось бы.

— Что-то случилось? — В серых глазах не мелькнуло ни тени беспокойства, сегодня Натали была спокойна и холодна. Сегодня она была уверена в своих силах. А быстро она оправилось от болезни. Или болезнь — такая же ложь, как все остальное?

— Случилось.

— Что же?

— Я нашел оборотня.

— Вы поймали убийцу? Николя освободят? — И снова полнейшее равнодушие, будто бы судьба брата совершенно не волнует ее. Впрочем, так оно и есть.