Книга Танго на цыпочках, страница 70 – Екатерина Насута

— О чем думаешь?

— Ни о чем.

— Ага.

Это ее «ага» совершенно ничего не означало, Ника таким вот нехитрым способом пыталась поддержать беседу, но вот Тимуру совершенно не хотелось беседовать. Девушка обиженно засопела и, забравшись на кровать с ногами — носочки белые, детские с красными кубиками сбоку, а на правой коленке темное пятно, где она только успела синяк поставить? — принялась нервно листать книгу. Судя по тому, что книгу Ника держала вверх ногами, текст ее не интересовал.

— Спать пора.

— Не могу. — Она отбросила книгу в сторону. — Не могу спать, все время ее вижу. И слышу, что это я виновата, что, если бы раньше заглянула, то могла бы спасти. А я плеер слушала и не заглянула! И она умерла! А ты…

— Сел. — Подсказал Салаватов.

— Сел. — Повторила Доминика. — Как тебе там… было?

— Плохо. — Рассказывать подробности Тимур не собирался, Ника же не желала довольствоваться малым. Ника желала знать. Малахитовые глаза влажно блестели, от ее выжидающего, внимательного взгляда становилось неуютно.

— Ты говоришь, что не убивал. Но тогда почему признался в конце?

— По кочану. Лучше книжку почитай. Или телевизор посмотри.

Она не шелохнулась. Ждет, ну и пускай себе ждет на здоровье. Почему признался? Да потому, что добрый дяденька адвокат четко разъяснил разницу между шестью и шестнадцатью годами. Или больше. Адвокат сумел найти подходы к обвинению, и приговор стал тем консенсусом, к которому в результате долгих споров, пришли стороны. Вопли Салаватова о своей невиновности никого-то и не интересовали. Это уже потом он понял, что каждый второй — если не каждый первый — отрицал свою вину, а улики против Тимура были железные, даже железобетонные. И адвокат, который говорил, что Салаватов еще легко отделался, не врал. Только вот Тимуру от этого было не легче.

— Завтра пойдем к тебе.

— Зачем? — Кажется, она испугалась, интересно, с чего бы, вроде бы он пока ничего ужасного не предложил.

— Там увидим. А теперь спать.

Доминика подчинилась, она всегда была очень послушной девочкой.

Привести пани Наталью в чувство оказалось задачей не из легких: на похлопывание по щекам она не реагировала, нюхательных солей Аполлон Бенедиктович с собою не возил, а холодную воду госпожа Камушевская сочла бы оскорблением. Ох уж эти женщины. Посему Палевич ограничился тем, что, подняв хозяйку дома на руки — она оказалась удивительно невесомой, словно сотканной из предрассветного тумана — положил ее на кровать.

Бедная, бедная девочка, сколько же всего ей пришлось пережить, а сколько еще предстоит. Следствие, судебное разбирательство, не приведи господь, суровый приговор брату и слухи, слухи, слухи… Порою сплетни ранят гораздо сильнее ножа или пули.

— Вайда? — Пани Наталья открыла глаза. — Вайда?

Аполлон Бенедиктович откашлялся, чтобы обратить на себя внимание. А ну как она ничегошеньки не помнит и сейчас закричит со страху? Но госпожа Камушевская, сев на кровати, лишь кивнула, надо думать, благодарила за участие.

— Вайда была здесь? Вы ее видели?

— Нет.

— А я видела. У нее волосы рыжие, помните, я вам рассказывала? — Наталья обняла себя, совсем как маленький ребенок, лишенный родительской ласки.

— Помню. Но ее здесь не было.

— А кто был?

— Никого не было. Вам показалось.