Книга Верь только мне, страница 42 – Тори Мэй

Вбиваю код на сейфе в шкафу и достаю оттуда свою оставшуюся наличку и еще одну карту, которая не факт, что работает.

Накинув на плечи бомбер, я спускаюсь по лестнице. Горячие контейнеры уже стоят на консоли у выхода. Под внимательным взглядом Федора запихиваю и их в рюкзак.

— Вильгельм, Альберт Карлович уже прибыл желает Вас видеть, — указывая глазами на столовую, сообщает мне Федор.

— Передай ему, что я не желаю, — беру из шкафа шузы и обуваюсь.

— Оставьте нас, Федор, — грозная фигура отца появляется в фойе.

Не колеблясь он подходит ко мне и хватает за грудки, прижимая к стене. Мне не хватило каких-то тридцати секунд, чтобы сгинуть из дома.

— Я звонил тебе, а что положено делать, когда тебе звонят? — практически плюясь, цедит мне в лицо.

— Руки убери, — смотрю исподлобья в его налитые сталью глаза.

— Что. Надо. Делать. Когда. Тебе. Звонят? — выдавливает он по слову.

Я знаю эту привычку, он просто ждет послушного ответа.

Следом мне прилетает плоский удар по щеке.

Сглатываю. Комната мгновенно переносится во времени, и я вместе с ней. И вот мне снова двенадцать лет. Я вернулся ночью через окно с очередной гулянки, которая затянулась на все выходные. В темноте включается настольная лампа, точечно освещая неподвижное лицо отца.

Оказываюсь в комнате наедине с ним, мне хочется плакать, потому что убежать не удастся. И потому что мама не защитит, к тому времени она уже болела.

— Подойди ко мне, Вилли, — велит отец. — Когда ты должен был быть дома?

Я покорно подхожу сажусь на край кровати.

— В девять.

— А сейчас сколько, — отец демонстративно подкручивает часы на запястье.

— Не знаю… Двенадцать…, — мямлю в ответ.

— Сейчас три часа ночи, мать твою, — взрывается отец, которого раздражает сам звук моего голоса. — Я предупреждал тебя, Вильгельм?

— Да, — еле шепчу, вцепившись в покрывало.

— Ты вынудил меня! — он резко встает, возвышаясь надо мной.

Следующие несколько мгновений, когда отец ничего не говорит и смотрит на меня сверху вниз, кажутся мне вечными.

Последнее, что я помню, как он наотмашь отвешивает мне пощечину тыльной стороной ладони. По неосторожности разбивает мне губу, и я безвольно сползаю с кровати, утопленный в горечи беспомощности и унижения.

Потирая руку, он присаживается рядом на корточки: —Я тебе не мамочка, — говорит с презрением. — Я научу тебя слушаться.

Это был первый раз когда он поднял на меня руку. Затем был второй раз, когда я, будучи постарше, угнал и поцарапал его машину. А затем третий, четвертый и пятый. А затем и все последующие разы, когда сердце мамы не выдержало, и она умерла, а мне снесло башню, и я не мог больше сдерживать свою разрушительную энергию.

Я не знал, как адекватно проживать боль утраты. И так как отец не горевал по ней ни минуты, и после похорон буднично поехал в офис, я справлялся со своей дурью сам. Как мог.

А отец справлялся со мной. Тоже как мог. Унизительных затрещин, угроз вышвырнуть на улицу и морального гнобления вполне хватало моей неокрепшей подростковой психике, чтобы окончательно подавить волю.

Потом был период послушания. Даже в прошлом году после инцидента с профессором мне удалось пережить гнев отца без оплеух. Потому что я повиновался и не перечил. Спускал ему колкости в сторону мамы. А свою злость вымещал за пределами дома, нападая на других.