Книга Следы на стекле, страница 9 – Олич Кода

Она не Ленка, и не Галька, и не Ирка… я вообще не помню, как её зовут.

— Как хошь! — возвращаюсь к исследованию запасов провианта.

— Вот скажи, Алекс, тебе сколько лет?

Приходится отложить своё увлекательное занятие. Выпрямляюсь в полный рост, разворачиваюсь к ней лицом, провожу взглядом по «ничё-так» фигурке в отвратительном строгом костюме.

— Много… много… много меньше, чем вам, мадам. Примите мои соболезнования.

Бигуди уже дымятся, однако родственница всё ещё держит марку. Её холёное личико спокойно, и лишь чуть более плотно сжатые, напичканные чем-то губы выдают её подавленную агрессию.

— Да уж действительно, намного меньше. Наверное, лет семь-восемь, судя по выходкам и умственному развитию. Надеюсь, у тебя есть деньги, чтобы заправить школьные огнетушители, потому что твой отец тебе их точно не даст.

— О, нет! Только не это!!! — Плюхаюсь на колени, хватаю её за лодыжки и бьюсь в эпичной, достойной, кстати, «Оскара», истерике: — О, это так ужасно! Пожалуйста, не надо! Пощадите, ваше святейшество! Позвольте мне кровью искупить свою вину!..

Бигуди, естественно взрываются, родственница, с трудом вырвавшись из западни и обложив меня матами, спешно ретируется в тыл, громко бахает дверь их с батей комнаты.

А я наливаю себе кофейку, заправляю бутер мазиком и запрыгиваю на подоконник, чтобы спокойно поужинать.

В ближайшее время ко мне точно никто не сунется.

Алекс

Конец учебной недели. Пятница. Ливень, периодически затихающий, но так и не прекращающийся с начала времён, наконец настигает и меня.

Приношусь ко второму уроку, до нитки мокрый.

— Ааа! — злорадствует Хоббит. — Вот оно, как прогуливать, Свирид! Искупался? Говорила тебе мама, бери с собой дождевик и резиновые сапожки!

Игнорю тупой сарказм, прохожу за свою парту, на которой возлегает неподвижное тело друга.

Сева опять сорвался. С начала лета он не употреблял ничего крепче колы и даже не курил при мне. С начала лета он верил в то, что можно хакнуть вселенную…

— Чё, головушка бо-бо?!

Хлопаю обеими ладонями по столешнице, возвестив о своём появлении. Сева приподнимает помятый скворечник.

— А, Алекс, братишка... это ты...

Мы коротко жмём друг другу руки, но я задерживаю его в своей и по-прежнему нависаю сверху.

— Ноль-ноль в мою пользу, Сев? Какого деверя ты вчера весь вечер гасился?

— А, блин, извини, — скрипит он, обхватив голову и сражаясь одновременно с невминозом и гравитацией. — Телефон вырубился, а зарядку я чёт не нашёл… куда-то она, наверное, завалилась…

— Твою мать, Сева…

С грохотом отодвигаю стул, обрушиваюсь на него вместе со всей своей неподъёмной злостью.

Да, я зол. Да, вчера я оборвал Севе трубу, зная, что если он не берёт, — жди какой-то задницы. В прошлый раз, когда он «чуть-чуть попробовал» я долго соскребал его, размотанного компанией пришлых гопарей, с заблёванных ступенек ДК.

Сева не умеет пить. Сева вообще не создан для того, чтобы пить. Он разросшийся немного вширь, в районе плеч, и сильно — ввысь — ребёнок. Лицо безответственное и порой беспомощное.

И потому моя психика таких приколов не вывозит. Но я всё ещё не теряю надежды словить по этому поводу дзен.

Всё, как обычно: пятнадцать минут покоя, обмен любезностями с очередной МариВанной — и я уже почти натурально скалюсь во все свои неполные тридцать.