Книга Не заигрывай со мной, страница 103 – Алёна Май

— Никто не презирает тебя, Майя.

Музыка сменилась с медленной на быструю и ритмичную, но мы продолжали стоять в объятиях. Я подняла глаза на Кирилла, чуть отстраняясь, чтобы вдохнуть поглубже.

— Знаю, но я это не особо контролирую.

В глазах Кирилла можно было утонуть. Я чувствовала искреннее сопереживание. Думаю, и другие могли бы смотреть на меня так, как он, но мне не хотелось ни с кем делиться такими неприятными эмоциями.

— Достаточно откровенно? Продолжим сидя или так и будем стоять?

Кирилл довел меня до дивана, но теперь сел не напротив, а рядом. Его голос тонул в музыке, которая становилась все громче. Бар был круглосуточным и находился в цоколе, а потому тут можно было провести всю ночь, позавтракать и начать новый день.

— Ты в порядке? – участливо спросил Кирилл, убирая волосы с моего лица за ухо. – Тебе было тяжело это рассказывать?

— На самом деле, я думала, будет сложнее. И мы ведь договорились: откровенность за откровенность.

Мне и правда стало как будто легче. Домашнее насилие – тема табуированная и сложная. Родители лупят детей, не задумываясь о последствиях. Те вырастают забитыми и недоверчивыми или начинают считать такое поведение нормой. То же самое происходит, если годами наблюдать, как ругаются старшие в семье – со скандалами, истериками и, что еще хуже, мордобоем, после которого все ведут себя как ни в чем не бывало. Это действительно оказался очень откровенный разговор, хоть и короткий, мы с Кириллом разделили часть своей душевной боли и стали ближе. Во всяком случае, я ощущала это именно так.

— Хочешь еще одну откровенность? – прошептал он мне на ухо, кладя руку мне на внутреннюю часть бедра.

Меня обдало жаром, и все грустные мысли мигом улетучились. Возбуждение волной пронеслось от ног выше, вдоль позвоночника.

— Возможно, я тороплюсь, и я даже немного боюсь тебя.

— Боишься меня? – Я едва не засмеялась.

— Да. Ты же помнишь, о чем мы говорили тогда в парке?

Его слова проникали слишком глубоко. Мои мысли были только о его руке на моей ноге, пальцы которой то сжимались, то разжимались, дразня меня. Я помнила парк и его слова о том, что я – олененок.

— Ты говорил, что в своей голове делаешь со мной… – я замялась, – всякие непристойности?

— Да. И знаешь… – Кирилл прикусил мою мочку уха, и я едва не застонала. – Это может показаться слишком жестким. И даже вызывать боль, но не ту, о которой ты знаешь. А приятную…

Он шептал, касаясь губами кожи. Мысли улетучились, голова опустела. Вокруг не было никого, кроме нас. Он все намекал, ходил вокруг да около, наблюдал за моей реакцией, проверял границы. Я повернулась к Кириллу, мы были так близко, что я могла сосчитать ресницы, обрамляющие его глаза.

— И в чем же откровение? – тихо выдохнула ему прямо в губы.

Жарко. Очень жарко.

— В том, что я очень сильно тебя хочу.

В горле вмиг пересохло, а он продолжил:

— В разных позах, несколько часов подряд, пока ты не упадешь без сил и не будешь умолять меня остановиться. А я не смогу сдержаться и пропущу твои слова мимо ушей.

Я затаила дыхание, а низ живота приятно потянуло. Мне хотелось поцеловать Кирилла, но я не решилась, как и он.

Я сглотнула, но это не помогло облегчить сухость в горле. Потянулась за бокалом и отпила расстаявший лед. Скривилась, поняв, что на вкус это было просто отвратительно. Кирилл махнул рукой официантке.