Книга Не время умирать, страница 5 – Валерий Шарапов

— И он не думал. Отъехал он на курорт.

— То есть прямо на курорт^[1]?

Пельмень заверил, что именно так.

— Вот оно что. Тот еще жучара был, дай ему бог славной перековки.

Теперь неудивительно, что из Альки разные умные термины сыплются, было время наслушаться-нахвататься.

Дядя Боря Судоргин был снабженец до последней жилочки, еще во время войны развернулся, надо понимать, продолжил и после. На перепродаже продуктов, например, наживал по-жирному.

— Помнишь, Алька спал и видел, как бы ему напакостить, экспроприировать награбленное? Небось теперь раскаивается.

Андрюха пожал плечами:

— Кто его знает? Он же такой, себе на уме. Вроде бы не жалуется…

Он еще что-то хотел поведать, но тут поскреблись в дверь, потом чуть приоткрыли ее и негромко, по-овечьи, кашлянули.

Колька удивился, глянул через плечо. Андрюха даже не чихнул в ту сторону, а произнес с таким видом, точно у него зуб болит:

— Да заходи уж. Чего?

В комнату проникла Тося Латышева, ударница и стахановка. Глядя чистыми глазками, держа под мышкой книгу, снова тихонько откашлялась и проблеяла:

— Здравствуйте, Николай. Прошу прощения. Андрюша, пойдем, пора.

— Куда еще в субботу? – не поворачиваясь, спросил Пельмень.

— Как же. У нас заседание общественности… по бригадмилу ^[2].

Колька погонял в ухе пальцем:

— По… чему-чему?

— Бригадмилу, – повторила Тося и покраснела.

— Вас что, опять на это дело подписали? – удивился Колька.

— Да этой лишь бы дома не сидеть, – пояснил Андрюха, точно они с Колькой тут одни. – Выдумывает себе занятия. А то у них там в комнате такая завелась, телка безрогая.

— Андрей, стыдно! – Тося попыталась укорить Латышева, косясь на дверь, но Пельмень хладнокровно отрезал:

— Вам всем должно быть стыдно с такой мымрой комнату делить. Я бы руки в ноги – и ходу, куда угодно. А ну как заразная?

Колька хотел было уточнить, что за живность у Тоськи завелась, но тут припомнил, как Анчутка рассказывал, дергаясь и озираясь, что теперь на девчачью половину – ни ногой, ибо там Милка.

Поведал Яшка и про то, как однажды ей комплимент отвесил:

— Думал, не спасусь. Угробище заморское, до сих пор по ночам снится: свои лапищи ко мне тянет, а когти красные, как кровь с них капает. Она, понимаешь, в столовой работает то раздатчицей, то хлеборезкой. Когда очень торопишься отобедать, получить пораньше, нет-нет да глазки ей состроишь. Ну так один состроит, второй – вот она и вообразила, что все от нее тают. Я давно на девчоночью половину – ни ногой. Опасаюсь.

Колька, помнится, напугал:

— А ежели на улице подстережет?

Яшка, затейливо выпуская дым, успокоил:

— Не, на просторе я не боюсь. Там Светка.

— А что Светка-то?

— А вот сидим как-то на лавочке, Милка эта, видимо, где-то спиртяги понюхала – шасть ко мне и прям всей своей кормой плюх на коленки – аж хрустнуло.

— При Светке?!

— А то.

— И что ж она?

Яшка аж зажмурился:

— А она хворостину выломала да как треснет ей по ляжке, раз, другой, третий. И приговаривает так ласково: пошла, говорит, телка безрогая. Тебе таких стадо надо, а у меня он один, первый и последний.

Колька восхитился:

— Эва как. Одобряю.

Потом разговор зашел более научный: вот если, к примеру, Милку эту на бабника Цукера натравить, как кита на слона, – кто кого сборет? Яшка прикидывал шансы, а Кольке подумалось, что Милка очень на Анчутку обижена. Как же так – ни одной этот фертик не пропускает, а именно ею брезгует.