Книга Роскошная изнанка, страница 39 – Валерий Шарапов

Подошел трамвай. Народу на этот раз было немного, и удалось усесться. Андрюхе, как младшему, Заверин великодушно уступил место у окошка. Несколько остановок проехали, дуясь и глядя в разные стороны, но участковый быстро остыл:

— Излагай, что там, на работе.

— Характеризуется положительно, увольняться не собиралась. По душе ей была эта работа.

— Очень хорошая работа, – поддакнул Олег, – и для порядка, да и так – вполне себе ширма.

— Возможно. Однако сослуживицы о ней отзывались искренне, с большим уважением, говорили: интеллигентный, чуткий и добросовестный человек.

— Ценные качества на любой работе.

— Соседка лишь косвенно подтвердила твои слова…

Олег напомнил:

— Какие слова, ничего не было, – но тотчас спросил: – А ты о чем толкуешь?

— О том, что Маргарита промышляла… и на Горького тоже.

— А, и на Горького тоже, – повторил Заверин и замолчал.

Приближалась улица Новослободская, то есть снова пора была выходить, и вновь Андрюхе стало чертовски жаль времени. Он спросил:

— Я тебе вещи попозже верну, ничего?

Заверин рассеянно разрешил:

— По мне хоть себе забери, у меня этого добра полон шкаф.

Вот уже площадь Борьбы, и снова, не выдержав, заговорил Денискин:

— А к участковому не решился соваться.

Олег, не оценив смирения младшего, снова взбеленился:

— Да и на работу, и в коммуналку нечего было соваться.

— Я ж не думал…

— А полезно было бы. Тут не так, как у тебя на болотах, где каждая лягуха на виду. Теперь кто-то знает, что ее ищут, а кто-то узнал, что ее дома нет. А это может быть – да кто угодно! – Тут участковый смягчился: – Да ладно, не куксись. Ты меня опередил, я и сам собирался и на работу, и на Грузины, просто надо было остыть, вот и пошел за сигаретами к ларьку. Вывел меня из себя, клоп старый.

— Кто посмел?

— Участковый.

— Эва как. Из восемьдесят восьмого?

Заверин скривился, цыкнул зубом:

— Встретились, поговорили, а про промысел Маргариты на Горького он ведь ни слова не сказал! Толковал, морда кирпичом: сигналов не поступало, знать не знаю. Потом все равно бдительность потерял и признался, как родному: мол, так ведь я, говорит, на путь истинный ее и наставил.

— А она не послушалась.

— Да вот, послушалась. Ты спроси, что он ей посоветовал?

— Что?

Заверин хотел было сплюнуть, да в трамвае нельзя.

— Завязывать с уличным промыслом, чтобы, значит, не вылететь из Москвы. Выдал ей инструкцию с высоты свинского своего опыта: не вздумай вязаться с иностранцами и с органами не ссорься, но и работать не моги. Дело имей только со служащими, и лучше женатыми, и бери рублями. Или вещами. А еще решай вопрос с жильем, без этого туго.

Андрюха оторопел. Он честно пытался уложить все в голове, но это «все» не укладывалось, острые углы, несуразицы, неувязки, казалось, так и топорщились в разные стороны. Он понял, что в Москве надо выть по-московски, и слабоват он пока в коленках принимать тут оперативные решения. Поэтому сдался и смиренно спросил:

— Что же делать теперь?

— С чего ты решил, что надо что-то делать? – огрызнулся Заверин.

«Снова завел кривую шарманку, ну и бес с тобой», – Денискин разозлился и замолчал.

Набрав воды в рот, доехали до конечной, в таком же недружелюбном молчании поплелись к отделению. Несмотря на только что случившийся приступ смирения, Андрюха снова начал прикидывать, как бы половчее свалить. Тут ведь рукой подать до Шокальского, двадцать три. Уже по времени пенсионеры должны быть дома, одинокие пришли из магазинов-поликлиник, дедули-бабули внучат привели из школ, откармливают. Вот сейчас самое время пробежаться по этажам и переговорить.