Книга Палач приходит ночью, страница 107 – Валерий Шарапов

Когда бандиты начали выгонять людей из домов, тут мы и приступили к работе.

— Огонь! — приказал я.

В результате на площади улеглось десять безжизненных тел во главе с Палым. У меня — трое раненых, слава богу, не опасно для жизни.

В общем, когда вернулся в Усть-Каширск, мне было чем отчитаться. В нашем краю стало больше колхозников и меньше националистов. Так и катится колесо истории: их все время становится меньше, а нашего народа больше. Придет время, когда их совсем не останется. Пускай на том свете свою Свободную Украину строят, у чертей. Они общий язык найдут.

Обосновавшись в своем кабинете, я наслаждался комфортом бытия, теплым помещением, чаем в стакане, закованном в серебряный подстаканник — его мне оставил Розов. Передо мной лежала толстая пачка накопившихся сводок и спецсообщений. В них был пульс событий. Все казусы, трагедии и победы.

Пролистнув очередную сводку, я наткнулся на телеграмму. Произошел очередной побег арестованных. Что ж, к сожалению, события такие не редки. Этапировали на спецмашине заключенных в спецтюрьму, открытую недалеко от Луцка в бывшем здании монастыря. Следственная тюрьма в самом областном центре была давно переполнена, и ее таким образом время от времени разгружали.

Недалеко от Луцка «воронок» наехал на мину, так что оторвало колесо. Тут из близлежащих развалин врезали из пулемета. Конвой начал огрызаться огнем. А арестованные принялись разбегаться.

В итоге двое подконвойных бандеровцев погибло, пятеро разбежались. Ранило двоих конвоиров. Наши все живы — уже хорошо.

Так, список скрывшихся. Фамилии, к ним бандеровские клички — я их лучше запоминаю. Потап, Родион, Лысый. Двоих знаю. А вот это кто же у нас такой быстрый! Лука. Он же Бобер. Он же Оглобля!

Да, повезло ему. Так сложилось. Теперь ему дорога опять в леса. После наших камер с сомнительным гостеприимством там очень даже неплохо. Или плохо?

Тут вопрос встает: примут ли его свои? Давно в руководстве УПА и Безпеки идут разговоры, чтобы сбежавших из тюрем не пускать обратно в банды. Слишком много среди них перевербованных. Но принимают их все равно. Особенно таких верных шавок, как Оглобля. Правда, после тщательной и порой жестокой проверки.

Эх, Оглобля. Я усмехнулся. Ну что же, пожелаем ему удачи, свободной птице!..

На ныне заброшенном польском хуторе в теперь казавшемся далеком 1943 году хозяева дали убежище бежавшим из лагеря евреям. Оккупанты, узнав об этом, устроили показательную кровавую расправу. Повесили всех. А добротные кирпичные строения остались нетронутыми.

Дурное место. Ощущается тяжесть человеческих страданий. Не знаю, мистика это какая-то, в которую я, как кандидат в члены ВКП (б), верить не должен, или непознанный закон природы, но я такие места просто физически чувствую. Легонько сдавливает виски, земля будто под ногами шатается. И прохладный страх ползет по позвоночнику. Самое страшное даже не мои ощущения, а то, сколько таких мест после немцев осталось. Сколько горя «фрицы» принесли.

В камине — да, здесь был камин — уютно потрескивают поленья, вырывая из стылой заснеженной поздней осени кусочек тепла и умиротворения. И липкий страх дурного места отступает.

Греюсь, держа над огнем ладони. Я тут не просто так. Я на работе. А именно — на встрече с источником оперативной информации.