Книга Тени южной ночи, страница 20 – Татьяна Устинова

— Да-а-а, — глубокомысленно протянула Маня. — Как все изменилось!

— Вы любите его стихи?

— Я очень мало знаю, — призналась писательница. — «Тучки небесные, вечные странники», «под ним струя светлей лазури», «погиб поэт, невольник чести», «нет, не тебя так пылко я люблю».

— Вы полно всего знаете!

— Всего по одной строчке!

— Приходите, когда надумаете, — заключил Даниил, поднимаясь. — В понедельник у нас выходной, а так в любой день. Спросите меня, я сделаю вам экскурсию.

Маня проводила его глазами.

…Как, должно быть, надоели ему экскурсанты и эта самая «струя светлей лазури», которая только и помнится из школьного курса! Как много всего он знает — люди проводят жизнь в таких музеях исключительно потому, что им нравится человек, во имя которого они работают. Они знают о нем все, каждую подробность, но приходится в тысячный раз повторять распаренным, торопливым, озабоченным исключительно графиком работы бювета туристам одно и то же!

Нужно написать роман о музее и экскурсоводе!

Пусть там случится ужасное преступление, и такой вот Даниил разберется во всех хитросплетениях и распутает все узлы!

— Ну что? Обедать, Волька?

Куда бы пойти? В первый день в городе всегда трудно найти хорошее место, которое потом полюбится и станет своим настолько, что в другие места, пусть они сто раз прекрасны, уже не захочется идти, ибо есть свое, обжитое!

…Или как правильно сказать? Объеденное?

Маня решила, что искать такое место сейчас нет времени, и отправилась обратно в сторону «Лермонтовских ванн» — там же есть свой ресторан!..

Они расположились на улице в плотной тени зонтов, но все равно жарко было невыносимо. Под потолком веранды лениво крутился вентилятор, от него чуть веяло прохладой, словно струя родниковой воды разбавляла теплое течение.

От жары, запахов, цветов в корзинах, белых скатертей и полосатых стульев ей вдруг стало весело и как-то свободно.

…Давно забытое чувство.

В последнее время Мане все время было грустно и тесно, словно ее втиснули в клетку и она в ней живет, ходит, спит, ест! Руки прижаты, голову не повернуть, широко не шагнуть.

Она давно ничего не писала — никак не получалось, ну вот ни слова!

Алекс ее то хвалил за это, то ругательски ругал — с равным энтузиазмом.

«Не нужно писать, — внушал он Мане, — все равно то, что ты пишешь, никому не нужно! Остановилась — и прекрасно, займись чем-нибудь осмысленным! Начни шить, что ли! Только не марай бумагу! Твои благоглупости всем надоели давно! Мир изменился до неузнаваемости!»

«Почему ты не пишешь?! — возмущался он в другой раз. — Кому же сейчас писать, как не тебе?! Люди разучились читать серьезную прозу! Они хотят хлеба и зрелищ! Так валяй свои романчики, чего лучше! Гонорары рекой потекут, тиражи прибавятся! Меня не читают, так хоть тебя будут!»

От его речей Манина клетка все сжималась, словно он закручивал некую проволоку, и она впивалась в Маню с каждым разом сильнее.

А тут вдруг Анна Иосифовна наговорила ей всякой ерунды о… предназначении!

Разве у нее, Мани Поливановой, писательницы Покровской, может быть какое-то свое предназначение?..

Человек поднялся из-за соседнего столика и неторопливо направился к ней.

Автограф, пронеслось у Мани в голове, или сфотографироваться. Бабушка, выросшая на моих книгах, упадет в обморок от счастья!