Книга Запретная связь, страница 144 – Геннадий Сорокин

— Послушай, начальник, что я тебе расскажу: грев твой мне не нужен, я не первоходка.

Каменева говорила на уголовном жаргоне свободно, не подбирая слов и выражений. Сказанное ею на литературный русский язык можно было перевести так: «Я не собираюсь идти по делу организатором преступлений. И Осипова, и Викторова будут сидеть со мной на одной скамье подсудимых. Передачки, ни вещевые, ни продовольственные, мне не нужны. Я не в первый раз в следственный изолятор попаду, так что проживу в нем без милицейских подачек. Мне за все скопом больше десяти лет не дадут. Выйду — воздам каждому по заслугам».

Вместо слова «воздам» Каменева сказала «попишу», что точнее было бы перевести как «убью». Агафонов выслушал ее и, ни слова больше не говоря, вышел в дежурную часть.

— Ей-богу! — обратился к нему немолодой помощник дежурного по отделу. — Я не первый год работаю, но половину сказанного ею не понял. Она на каком жаргоне говорит, что я некоторые слова в первый раз слышал?

Агафонов задумался на мгновение и ответил:

— Она говорит на воровском жаргоне, принятом в мужских исправительно-трудовых колониях, расположенных за Уралом, где-нибудь в Пермском крае. У нее там оба брата сидели.

Прошло две недели. В городской прокуратуре Агафонов встретил знакомого следователя, лет на десять моложе его.

— Что же вы нам бракованную убийцу подсунули? — панибратски спросил следователь.

— В смысле? — не понял Агафонов. — Это ты сейчас про кого говоришь?

— Про Каменеву, про кого же еще? Судебно-психиатрическая экспертиза установила, что она находится в реактивном состоянии и не может в настоящее время принимать участие в следственных действиях.

— Обалдеть! — восхитился Агафонов. — Подскажи по-дружески: каким чудодейственным образом вы смогли направить ее на экспертизу через неделю после заключения под стражу? Она еще в тюрьме освоиться не успела, а вы ее уже в закрытый стационар поместили? Туда обычно по три месяца очереди ждут, а вы раз — и все порешали!

— Прокурор ездил в психбольницу, договаривался с главврачом. Говорит: «Когда я ее допрашивал, с первых слов заподозрил, что у нее не все дома. Зачем зря время тянуть?» Он оказался прав! В нашей больнице ее из реактивного состояния вывести не смогут, так что сейчас Каменева по этапу поехала в Москву, в институт имени Сербского. Пока они ее из реактивного состояния не выведут, мы дело возобновлять не будем.

Агафонов посмотрел в сторону кабинета прокурора и подумал, что договариваться в психбольницу о внеплановом осмотре экспертами подозреваемой в двух убийствах Каменевой ездил не прокурор, а скорее всего загадочный Игорь Моисеевич или его бесстрастный помощник с редкой фамилией. Прокурору бы врачи навстречу не пошли, сославшись на занятость, а человеку-пароходу они отказать бы не посмели.

Вернувшись в отдел, Агафонов нашел справочник по психическим заболеваниям и прочитал в нем раздел, посвященный реактивному состоянию больного.

«Реактивный психоз — это форма психического заболевания, развитию которого послужило длительное влияние травмирующей психику ситуации. Одно из главных отличий этой группы расстройств — нарушение функций головного мозга без органических повреждений. Клинические проявления сильно различаются».

«Вот оно! — догадался Агафонов. — Клинические проявления при реактивном психозе могут быть различными. При желании под это определение можно подогнать все что угодно. Если Каменева при проведении ознакомительной беседы с врачами упомянула хоть одно жаргонное словечко, то они могут с чистой совестью написать в заключении: “Испытуемая не отдает отчет, где находится и с какой целью ее опрашивают врачи”. После постановки диагноза “реактивный психоз” ее будут лечить долго-долго, пока она на самом деле умом не тронется. Коллеги Игоря Моисеевича не могут допустить, чтобы Каменева на следствии или в суде начала давать показания против Викторовой. Неплохо придумано! Какой с дурака спрос, пока его не вылечат? Ни один следователь его показания принимать во внимание не станет».