Книга Мертвое зерно, страница 57 – Игорь Томин

— Илья, – сказала она, стараясь не замечать Таню, – осколок я заберу. Посмотрю срез под микроскопом.

— Забирайте, – великодушно согласилась Таня, – осколок былого счастья. А мы пока тут с яблоками разберёмся.

— Таня, – Валя посмотрела ей прямо в глаза, – вы ведёте себя нагло. И вы здесь уже задержались.

— Я буду здесь ровно столько, сколько нужно, – ничуть не смутившись, ответила Таня. – Да не переживайте вы так, не заберу я ваше место у изголовья. Оно у каждого своё.

Молчание продержалось секунд десять. Или больше. Валя протянула руку и поправила Илье чёлку, упавшую на лоб.

— Победила молодость, – сказала она и встала. – Илья, я зайду позже.

Она кивнула Тане и вышла из палаты.

Максим сидел на брёвнах у колонки в тени тополя. Курил и считал факты. Они лежали в голове, как разобранный до винтика будильник. Шестерёнки на ладони, пружина отдельно, а хода нет. По двум эпизодам убийств набралось много чего. А странный случай с Ильёй добавил ещё вопросов.

На складе номер один официально – ремонт. Под коньком балка гнилая, стропила тоже. Плотник из Ухово поставил временные подпорки да повесил объявление на двери. К вечеру началась гроза. По словам Борщёва, Илья нечаянно или сознательно выбил одну подпорку. Коньковая балка провисла ещё сильнее. Под тяжестью воды и ветра приличный кусок отломался и полетел вниз, увлекая за собой часть стропил и шифера. Илья оказался именно в том месте и в тот момент. Тяжёлое бревно упало ему на спину, задело голову. Когда он пришёл в себя, дверь была уже заперта. Вроде всё логично. И всё равно Туманскому как-то не по себе.

Он затушил окурок о край бревна. Картина не складывалась. Детали есть, механизма нет. Илья выбыл, надо бы навестить его вечером. Сельская больница недалеко, по дороге на Ухово, у края дубовой рощи.

Деревня притихала к вечеру. Жара спала. Пыль на улице лежала ровным слоем, как скатерть. У колонки пацаны обливались водой, где-то в глубине дворов кудахтали куры и похрюкивал поросёнок. Создавалось ощущение ровной и спокойной эйфории, что здесь всем хватает места, времени и счастья. Если бы только не двойное убийство…

По тропинке к своему двору брёл Петька-Медведь. Шёл мелкими шагами, голову держал низко. У калитки оглянулся в обе стороны и скрылся в избе. Максим уже поднялся, чтобы уйти, но Медведь снова появился на крыльце. Прислонил к берёзе лестницу, полез. Наверху расправлял что-то невидимое, вытягивал тонкую проволоку от ветки к ветке, закрепил, проверил натяжение. Слез и снова ушёл в дом.

Максим подумал, что его служебная собачья тяга к охоте снова даёт о себе знать. Если человек делает что-то нестандартное и непонятное – надо понять. Иначе сна не будет.

Калитка поддалась тихо. На крыльцо Туманский поднялся медленно. Дверь приоткрыл сначала на ширину ладони, выждал паузу, потом ещё чуть-чуть. Изнутри доносился ровный низкий голос, будто в комнате репетировал диктор.

— Свободные радиолюбители, я – Голубой Мяч. Передаю информацию. Повторяю. Свободные радиолюбители, я – Голубой Мяч. Передаю информацию: восемьдесят восемь. Восемь. Сто двенадцать. Повторяю: восемьдесят восемь. Восемь. Сто двенадцать…

Максим остановился в проёме двери. В убогой комнате – стол, на нём большой ламповый приёмник без передней стенки, все потроха наружу, лампы светятся красными глазками. От приёмника тянутся провода к катушке, дальше – керамический изолятор, провода к батарейкам, куски феррита, и на клубке проводов, как ёлочные игрушки, висят транзисторы, сопротивления… Над всей этой запылённой радиотехникой склонился Медведь. В руке серый микрофон от магнитофона. Он держал его близко ко рту, смотрел на клочок бумажки и говорил тем же ровным голосом: