Книга Пионерский выстрел, страница 55 – Игорь Томин

— Его тоже забрали, – ответила Валя, скривив губы. – Только не наряд, а жена. Увезла в гостиницу «Днепр». Семья восстановлена. Да здравствует гармония и любовь!

Туманский прошел к барной стойке, поставил ладони на влажную полировку и какое-то время молчал. Бармен уже протягивал ему рюмку с коньяком, но Максим жестом остановил.

— Где Микитович?

— Сто процентов у себя в отделе, – ответила Валя. – Но трубку берет не он. «Нет его», – говорят.

Максим выудил из пачки сигарету «Орбита», но не закурил – покатал между пальцами.

— Вы были в школе? – спросил Илья. – Что там интересного?

Максим выдохнул и начал по-деловому, будто чужими словами:

— Никаких следов пропавшей фотографии. Ее не просто выдернули из рамки на время. Ее, возможно, уничтожили. Возможно, припрятали для каких-то целей. Музей большую часть дня не заперт: ключи у троих, но дверь настежь, «чтоб детям было удобно». Взять фото мог кто угодно: кто-то из съемочной группы, сам Косуло, любой школьник, любой учитель. Еще я посмотрел письма, которые прислали ветераны следопытам. Есть, но не все. Часть ребята оставили себе, на память. Понимаете, что это значит? Нитей – много, концов – как у распущенной косы.

Максим все-таки чиркнул спичкой. Серный запах тонко резанул ноздри. Первая затяжка получилась короткой и резкой.

— Косуло свой альбом уже нашел, – сказал Илья. – На диване в холле. На самом видном месте.

— Это не случайно, – кивнул Максим, будто видел лежащую на диване пропажу. – Слишком правильные находки. Слишком удобные пропажи.

Он снова замолчал. Лицо у него оставалось спокойным – и только пальцы постукивали по стойке, выбивая глухой ритм.

— Она сейчас сидит в холодной камере, – сказал он наконец, не глядя на коллег. – На нарах. Невиновная. И сидит из-за того, что полюбила безвольного нытика.

Илье и Вале нечего было ответить. По холлу кто-то прошел, оставив мокрые следы на полу. Инженер в плаще попросил у бармена чай с лимоном – его голос показался слишком громким для этого места.

До вечера Максим не находил себе места. Сначала он хотел рвануть в горотдел – переговорить с Никифором «как положено»; потом понял: разговаривать надо с теми, кто решает. Стал мысленно составлять список дверей: суд – ни судья, ни секретарь не ответят, прокуратура – прокурор на выезде, дежурный – в курсе, но… Подумал о приемной в горкоме: можно попытаться, но там сначала спросят, «по какому поводу тревожите», а потом посоветуют звонить туда же, откуда все и началось.

Он ходил по холлу, поднимался на второй этаж и спускался обратно, садился, вставал, снова садился. Курил больше, чем обычно. Время, казалось, щелкало зубами около его уха.

Он придумывал десятки разных способов, как ее освободить, – и отбрасывал один за другим. Выехать к дежурному прокурору и добиться санкции на изменение меры? Смешно – санкция у них уже есть, та самая, в белом пальто. Подключить Москву? Позвонить по ведомственной линии, давя фамилией? Риск: отзовут, прикажут «не обострять», а здесь все развалится. Подкараулить Микитовича в коридоре и загнать в угол? Он уже в углу – и прижимает к щеке трубку, слушая людей не из Москвы. Попросить у телестудии эфир и на всю область… Максим даже усмехнулся. Эфир – не его конек.

Он думал о бумаге: официальная просьба о встрече с задержанной, ходатайство о допуске адвоката, жалоба на незаконное задержание – и понимал, что каждую бумагу придется нести через тот же кабинет, куда уже позвонили. Он думал о лестнице на торце здания, о ржавом железе, которое скрипит, и о другом железе – таком, которое не скрипит, хорошо смазано и потому страшнее.