Книга Пионерский выстрел, страница 83 – Игорь Томин

Гул прошел по рядам. Кто-то поднялся, тут же сел.

— Я видел, как он стрелял. Видел, как он резал. Не расскажу деталей, это нельзя слышать детям, но вы и так меня поняли. И это лицо я запомнил, потому что у страха память звериная. Годы спустя я думал, что его судили и расстреляли. Война закончилась, я демобилизовался, стал жить дальше. Но вот случайно открываю центральную газету, а там фотография. Он. Только зовут иначе. И уже герой. Журналист в своей статье пишет, что оборонял, наступал, освобождал…

Из первых рядов донесся голос:

— А почему вы решили, что это один и тот же человек?

— Потому что я не только эту фотографию видел. Я работал в Историческом музее, имел доступ к архивам. Пошел рыться в документах. Нашел уголовное дело Тараса Игоревича Косуло. Лето сорок первого. Сдался в плен, сразу подписал согласие на добровольное сотрудничество. Его направили в специальную школу диверсантов, подготовили, оттуда закинули в Белоруссию. Там Косуло особенно отличился… – Чернов замолчал на секунду, перевел взгляд на Косуло.

Тот медленно пятился к кулисам, будто хотел спрятаться за ними. Из-за кулис так же медленно выплыл Микитович, за ним еще двое крепких мужчин в костюмах и галстуках. Встали так, что уходить было некуда. Косуло пришлось вернуться на середину сцены.

— После войны его все-таки посадили за сотрудничество с нацистами. Улик было мало, архивы сгорели. Дали срок, потом по амнистии освободили. Он воспользовался неразберихой в послевоенной стране, поменял имя и отчество, приписал три года к дате рождения, переписал биографию целиком. Стал Иваном Афанасьевичем, – Чернов снова посмотрел на Косуло.

Первый секретарь горкома резко встал и, не оглядываясь, пошел к выходу. В ряду киевской делегации какой-то высокий гость поднял ладонь и кивнул Чернову, мол, продолжайте.

— Он устроился в детскую спортивную школу, дорос до директора. Начал рассказывать детям, как он геройствовал. Красиво рассказывал, я лично по горло наслушался его сказок. И возможно, он так бы и жил до последнего дня своей жизни, если бы мне не попался в архиве один снимок. Группа фашистов позировала на фоне горящей избы. В центре, крупно, стоит Косуло. Да, вот так, как сейчас. И смотрит прямо в объектив. С тем же разрезом глаз, со своими пухлыми губами, с расплющенным книзу носом… Это не один кадр, в архивах хранится целая серия. Мне не хотелось в это верить, я проверял. Сверял метки. Даты. Читал показания свидетелей и протоколы его допросов. Немецкие архивные донесения по этому району Белоруссии. Ошибка была исключена. Палач по кличке Фартук – это и есть наш Косуло.

Голос с балкона:

— Почему вы молчали раньше? – Снова вопрос из зала, на этот раз с галерки.

— Я не молчал. Я собирал доказательства. Одно дело эмоции, другое бумага. Нужно было просмотреть тонны архивных протоколов, переписки, справок, свидетельских показаний. У меня их теперь целый чемодан, и суду предстоит большая работа. И вот я пришел сегодня сюда, потому что из этого человека сделали героя. Когда на моих глазах поменялись местами правда и ложь, я понял, что отныне поиск правды станет делом моей жизни.

Косуло сорвался на крик:

— Это не я! Я ветеран! Я кровь проливал!

— Ты, подонок, проливал кровь детей, женщин и стариков, – ответил Чернов, не повышая голоса. Мужчины в костюмах медленно пошли вперед и встали по обе стороны от Косуло. Не трогали, просто стояли рядом. У сцены стало тесней из-за журналистов, свет софитов бил Косуло в лицо. Он сорвал галстук, жадно хватая губами воздух, шагнул назад, но наткнулся на плечо.