Книга Скверное место. Время московское, страница 132 – Вадим Тихомиров

— Ну так и у нас случились. Я считаю, если шесть человек встали на твою сторону, это уже хорошо, значит, ты не зря столько лет с ними мучился.

— Может быть, может быть. Так что мне теперь, куда? В поликлинику или рапорт писать об увольнении?

— Ой, Стас, только не надо дуться. Обиделся он. Мне все равно, что ты будешь делать, рапорт писать об увольнении или переводе либо просто справку принесешь. Сам решай.

— Нет, ну а как мне с ними после этого работать?

— А чего? Это им придется тебе в глаза смотреть, а не тебе. Всё! Тащи справку, и как можно быстрее!

* * *

Июльские, хорошо прожаренные безоблачным солнцем деньки должны были неизбежно приближать отпуск, Черное море и Анапу, но время опять капризничало. Стрелки на часах вроде и не остановились, но скорость вращения по циферблату замедлилась как минимум вдвое. Рабочий день в кабинете на Садово-Спасской словно увеличился с восьми до шестнадцати часов и казался изощренной пыткой.

В общежитии ни Андрей, ни Сергей долго не могли уснуть, ворочаясь на своих скрипучих койках. От жары ничего не спасало. Мокрая простыня, повешенная через всю комнату, высыхала за полчаса, и ее снова приходилось бросать в раковину под струю ледяной воды. Большакову снилось, что он едет на поезде к теплым гостеприимным югам, где можно отоспаться за весь год, вместо водки пить сухое вино и, забыв о служебной сухомятке, жарить с утра до вечера шашлыки из баранины, но, как ни странно, поезд с сумасшедшим машинистом всякий раз увозил его куда-то не туда – то на Крайний Север, где лед так и не стаял, то в заснеженную тайгу, полную затаившегося зверя.

Просыпался он на работу теперь только со вздохом. Что-то в этих сновидениях не нравилось Андрею, они почему-то вселяли в него тревогу. Понятно, сны – субстанция капризная и малоизученная, но отмахнуться от нехороших предчувствий, как он ни старался, у него получалось плохо. Потому, чтобы не быть застигнутым врасплох, он решил не расслабляться и ждать неприятностей (они могли созреть где угодно – и дома, и на службе) по-военному, во всеоружии, что в его условиях означало ничему не удивляться и быть готовым ко всему.

— Ты чего такой? – интересовался Рязанский, из гуманитарных соображений прекративший на жаре полировать свой стол и не знавший, как подстроиться под антициклон, несколько недель подряд душивший африканским пеклом центральную часть России и не привыкшую к жаре Москву.

— Сам не пойму. Нет настроения.

— Может, водочки?

— Сдурел? Я не самоубийца.

— Я только спросил. Тогда, может, пивка хряпнем, холодненького, с креветочками? А?

— Бэ. Работаем. С получки пивком будем баловаться.

И вот однажды, когда ночь оказалась на редкость удушливой и рваной, когда мозг только делал вид, что спит, он четко понял, что именно сегодня после восхода взбесившегося солнца все разрешится и тягостное, тоскливое ожидание худа наконец перестанет его мучить.

— Андрей, здорово! – Это звонил Стас. Голос его был бодр и весел. – Как сам, как родной главк себя чувствует?

Большаков сразу понял, что за словами приветствия Тропарев скрывает что-то поважнее, но для приличия медлит, выдерживая необходимую паузу.

— Привет! Да вроде все нормально. А ты откуда звонишь?

— Из Москвы. Я тут рядом с тобой, неподалеку. Я тебе чего звоню… Ты сейчас очень занят?