Книга Кровавый вечер у продюсера, страница 8 – Николай Леонов, Алексей Макеев

— К приему готов? — вдыхая аромат чая с малиновыми, мятными и черносмородиновыми листьями, сорванными в саду, пробормотал Крячко.

— Приему чего? — удивился Гуров. — Антидепрессантов?

— Не чего, а какому! Вы же с Марией завтра едете к какой-то киношной шишке. У меня Наталья про это в светской хронике прочла.

Дорогое пальто, Dior, смокинг разом пронеслись у полковника в голове, и он вспомнил, как обещал жене сопровождать ее на большом светском мероприятии в узком кругу — приеме у всесильного кинопродюсера Григория Гузенко. Обещанный гостям изысканный ужин должен был ознаменовать собой начало съемок эпохальной картины о лагере уничтожения «Треблинка» под названием «Легкое дыхание». Картина должна была выйти на экраны к предстоящей годовщине Великой Победы.

Российское кино оживало после мрачной эпохи лихих девяностых, и продюсеры стремились снять эпохальную картину, мировой успех которой распахнет перед ними двери театра Долби в Лос-Анджелесе, и заветная золотая статуэтка «Оскар» окажется в их руках.

Телефон Гурова снова ожил. На сей раз это было не сообщение, а звонок.

— Похоже, кому-то предстоит долго извиняться, — опустил голову Крячко.

Гуров поднял трубку:

— Милая…

— Как мило! — Голос Марии жалил по проводам. — Прости, что беспокою тебя, пока ты спасаешь мир, Гуров, — она сделала паузу, чтобы он в полной мере оценил силу ее гнева, пылающего ровнее голубой газовой горелки, — но твоя жена собирается бороться с нацизмом, вступая в ряды армии сильнейших кинематографистов мира. И даже нанятые русским Вайнштейном — Григорием Гузенко — спецы из Голливуда не игнорируют приглашения на его мероприятия…

Гуров сморщился. Имя Григория Гузенко он в последние месяцы слышал от жены чаще собственного. Актриса, снимавшаяся у великих режиссеров, прима столичного театра, — и вдруг такая детская вера в дельца от кино, предложившего творческим людям вместо таланта деньги.

От этих мыслей сыщика отвлекло тяжелое дыхание в трубке. Жена отчитывала его, гневно вышагивая по беговой дорожке. Очевидно, злость придавала ей силы.

— Родная!.. — бессильно вздохнул сыщик, представив, как супруга сердито сжала спортивную бутылку с водой, в которой прыгали лимон и малина. — Тут массовое убийство…

— Более массовое, чем Холокост, Гуров? А в новостях ничего не было о шести миллионах убитых в Подмосковье! Ну, конечно, вы с Крячко, как всегда, знаете больше о судьбах Родины!.. — Она сделала глоток и проговорила уже спокойнее: — Стасу привет.

— Передам, — пообещал Гуров, подмигнув другу. Тот кивнул. — И конечно, у нас тут не Холокост, но тоже катастрофа…

— Катастрофа — это то, что ты забыл про званый ужин у Гузенко! — В ее голосе проступило отчаяние, стыд за которое вызвал новую волну гнева. — Я серьезно. Не мешай мне делать карьеру, Гуров. Мы с тобой, если помнишь, еще до свадьбы договорились: у нас в семье два первых номера… Я тебе не мешаю возиться с трупами, ты мне — с труппой.

Лев улыбнулся. Все-таки в Советском Союзе актерам давали прекрасное гуманитарное образование. Его жена, как и многие ее коллеги, блестяще владела языковой игрой.

— Ролан Быков, если я правильно помню байку, рассказанную кем-то из твоих приятелей, утверждал, что в семье два первых номера быть не может, — осторожно заметил он.