Книга Птенчик, страница 45 – Кэтрин Чиджи

Мамины надписи я ему никогда не показывала. Уверяла себя, что он только расстроится, узнав, как она бредила ближе к концу. Но при этом мне казалось, что все эти обрывки — мамины послания, предназначенные мне одной. Тайный код, который расскажет, как стать такой, как она.

Я направила в шкаф луч лампы — и вспыхнули на стене мамины строки.

Она сказала: боюсь — а я ей: нет, не боишься. Не смотри на колесо, смотри вперед, на дорогу. Кто вы? Лепестки любимого папиного шиповника — Rosa Mundi, роза мира. Белые с малиновыми прожилками — или наоборот. Больше ставок нет? Кровь у нее из носа все шла и шла, и это я была виновата, и она твердила, что все из-за меня. Назвали в честь Прекрасной Розамунды, любовницы короля, пусть я не знала, что значит любовница. Элизабет Селина Крив. Превосходный ореховый кап, дамы и господа. Такое не каждый день увидишь. Элизабет Селина Крив. Отойди от обрыва. Раз… два… три… продано! Некого винить, кроме себя. Кто вы? Ах, девочка моя! Родная моя, дорогая!

Едва скрипнула дверь ванной, я спрятала лампу в шкаф, повернула ключ и села на кровать.

— А-а, привет, — сказал отец. От него пахло мылом и одеколоном “Олд спайс”.

— Привет, — отозвалась я. — Хотела тебе сказать: к миссис Прайс меня подвозить не надо.

— Миссис Фан подвезет?

— Эми не пойдет. Я на велосипеде поеду.

— Эми что, заболела?

— Ее не звали.

— Нехорошо.

— Звали только тех, кто помогает миссис Прайс. Вроде как в награду.

— Может, заскочишь потом к Эми?

И я могла бы, запросто могла бы.

— Папа, — сказала я, — я не виновата, что меня миссис Прайс позвала, а ее нет. Если зайду к Эми, она заставит играть в те же малышовые игры, что и сто лет назад. Пора бы ей повзрослеть.

Отец вгляделся в меня, потом сказал:

— Как по мне, я бы тебя с радостью подвез. Лучше бы мне знать, куда ты собираешься.

— Я же к учительнице, ничего со мной страшного не случится.

Отец вздохнул:

— Ну ладно, ладно.

— К ужину вернусь. — Я чмокнула его в щеку. “Олд спайс”, мыло. Виски.

К миссис Прайс я решила ехать длинной дорогой, через парк, мимо общественного туалета. Мама строго-настрого запрещала мне туда заходить одной, но никогда не объясняла почему. Я закрылась в кабинке, сумку повесила на крючок, прибитый к щербатой двери. На стенах были телефонные номера, сердечки с именами, надписи — Ники шлюха; У Мишель мандавошки— и рисунки, непонятные, но явно неприличные. Я сняла свитер и вельветовые брюки, стараясь не возить ими по мокрому бетонному полу. И надела голубой с золотом костюм из тафты.

— Джастина, солнышко, заходи! Выглядишь просто сногсшибательно! Все уже в сборе — идем со мной.

За миссис Прайс тянулся шлейф духов, жасмин и еще что-то сладкое, теплое — наверное, жимолость. Светлые волнистые волосы она собрала в хвостик на макушке и была без макияжа. Глаза ее казались другими, не такими большими и выразительными. Дом выглядел куда современнее нашей старенькой виллы: фактурные потолки с блестками, лампы с янтарными абажурами на разной высоте. Мелисса, Селена и Рэчел сидели в гостиной, расположенной чуть ниже прихожей, и пили из высоких бокалов. Окна выходили на задний дворик: опрятный газон с извилистыми мощеными дорожками, белые кованые стулья и стол, большая альпийская горка, где щетинились кактусы. Держа меня за руку, миссис Прайс провела меня в нишу с диванами, устланную коврами.