Книга Дочь реки, страница 284 – Елена Счастная

Река гнала лодку легко, переливаясь в желтых лучах Дажьбожьего ока яркими полосами бликов. Заливались птицы в зарослях ольхи вдоль русла. Пестрела трава белыми пятнами ромашки и голубыми — колокольчика. Гроза, опершись на борт, свесила через него руку, опустив пальцы в прохладную воду, а Рарог смотрел на нее молча, откровенно любуясь. Мерно работали его сильные руки, подгоняя лодку по течению, перекатывались мышцы на груди: изрядно поношенную, но хотя бы чистую и целую рубаху, что подарил ему муж Милонеги, он снял сразу. Больше у него никакой одежи, кроме нее и портов, не осталось. Гроза от травницы тоже приняла одну исподку — на смену той, что насквозь пропахла дымом. Ту пришлось стирать и сушить, развесив на борте.

— Твои знаки снова поменялись? — наконец спросила Гроза, разглядывая его крепкое предплечье и памятуя, как он сам с удивлением оглядывал его вчера, лишь только из огня выбрался.

Рарог покосился на нее, отвлекшись от разглядывания берега. Приподнял одну бровь, и по губам его пробежала легкая улыбка. Как будто он и сам не верил.

— Изменились, — кивнул. — Думал, ожегся, а оказалось, что-то другое случилось. Вот и заметил сразу. Теперь-то мне есть о чем со Слепым говорить. А нам заступа моего рода очень нужна. Думается, Владивой…

— Не хочу о нем говорить, — Гроза отвернулась, упирая взгляд в зеленовато- желтую воду. — Я — твоя жена. Пусть без обрядов. Пусть без одобрения волхвов и людей. Я ребенка твоего ношу — права Милонега, милость Лады не каждому дается. Больше ничто не важно. Он должен наконец понять.

Рарог промолчал, вняв просьбе не упоминать больше князя. Давила Грозу вина перед Владивоем, что до такого она довела. До боли: его и своей. До хвори странной, калечности, которая неведомо на сколько теперь уложила сильного мужа в постель. Да, видно, по-другому не могло случиться. Слишком много накопилось на душе. Слишком много ошибок они все совершили, чтобы после за них не поплатиться.

И быстро проходил путь: еще не поднялось Око к полудню, как показались за некрутым изгибом ручья первые избы знакомой уже веси. В то время, что пришлось в ней прятаться, Гроза хорошо успела ее узнать. Казалось, случилось это много лет назад.

Рарог ловко повернул к берегу, загребая то одним веслом, то другим, выравнивая и точно ведя нос ее к удобному для прикола месту. Шаркнуло дно о песок — и Гроза, поднявшись на ноги, вновь узнала все вокруг: вот она яблоневая роща, уже давным-давно осыпавшая все цветки на землю. Теперь зеленели пучками среди листвы мелкие яблочки.

Рарог первым спрыгнул на берег и подал руку Грозе, которая теперь платок надела, чтобы родичей его вольностью не гневить. Они пошли через зелень заросшего берега к веси, где было спокойно и тихо. Люд, верно, занят работой: сейчас и покос самый, и на полях уже зреет ячмень. Гроза, утопая в возрастающем волнении перед встречей с родичами изгнанного сына, отчаянно держалась за его руку. Перебирала пальцы, пытаясь ухватиться еще крепче.

— Не волнуйся, — попытался успокоить ее Рарог. — Хуже того что со мной здесь уже сделалось, не будет.

Слабое, конечно, утешение, но Гроза все же улыбнулась на него, чуть ослабляя хватку. На единственной широкой улице все же были люди: сновали все по своим делам, лишь иногда приостанавливается, чтобы приветствовать друг друга, если еще не виделись, да хоть парой слов переброситься. Бегали детишки, поднимая пыль и пугая собак во дворах. Шумно оказалось: а ведь думалось, что и звука лишнего не доносится сквозь переплетение ветвей у воды.