Книга Дочь реки, страница 57 – Елена Счастная

Нелегким показался путь в ватаге Рарога. Никогда так много Гроза на лодьях не ходила. Один раз только, как отец из дома сестры своей забирал, где она стала вдруг не нужна, хоть и руки лишние рабочие, но и рот, который кормить надо — тоже. Воевода-то помогал семье, что ее к себе взяла, ничем не обижал и приезжал часто, как мог. Но все ж муж овдовевший настойчиво попросил Ратшу дочь свою забрать. Мол, хлопот с ней очень уж много. И самая большая, что едва не палкой приходится от женихов отбиваться. А те порой друг другу и лица квасят за девицу. Бывало такое, она не спорила и не пыталась себя оправдать, но и никогда не доводила до такого нарочно.

Да порой парням в Ольшанке точно хмель в голову ударял. Тогда Гроза еще не понимала толком, что к чему, и отчего вокруг нее столько шума порой — это после ей злые языки все разъяснили, не поскупились. И косые взгляды женщин в детинце еще долго обжигали, словно розгами по спине. Шептались, что кого-то она обязательно до беды доведет. А то и до смерти. Мужей ведь молодых кругом столько, что и во всей Ольшанке не было. Да как-то обошлось. Наверное, Гроза научилась со временем давать им отпор. Втолковала в головы их упрямые, горячие, что не надо ее по углам ловить — иначе и пострадать можно. Некоторые особо упорные получили не один мешок ударов по рукам, лицу и ниже пояса — не слишком, может быть, сильных, зато отрезвляющих. Которые запомнили. После и славу о Грозе, как о той, кого просто так и не приобнимешь, разнесли по всей дружине. А там и бабы в детинце успокоились, перестали кривотолки между теремных стен перекатывать, Ратшу костерить за то, что дочь свою непростую сюда привез.

А князь и не противился вовсе, чтобы Грозу под пригляд свой взять. Не ему же возиться. Да только обернулось все это для нее неожиданной стороной: не поймешь порой, то ли радоваться, то ли и впрямь бежать подальше. Вот и открылось этой весной, что надо бы бежать. Хоть, признаться, и тяжело было. Не хотела Гроза о том думать, а Владивоя вспоминала какой уж день. И гнала мысли о нем, а все равно то и дело ловила себя на том, что сидит у борта, глядя в серо-бурые воды Волани, и образ его перед взором внутренним так и эдак поворачивает. И томно тогда становилось в груди, горячо. Словно варево какое тягучее ворочалось.

Помогать Гроза старалась в дороге, чем могла. Да и тут не удалось осуждения избежать. Не считали ватажники, что девица на струге самого Рарога удачу им принесет. К тому же задерживала тоже: придется в Белом Доле к берегу близко подходить. А острогов они старались всеми силами избегать. Хоть изловить их на воде трудно, да кому стычки с дружиной княжеской нужны, если все ж случатся? Вот и ворчали мужи потихоньку. Предлагали — Гроза слышала — ссадить ее где пораньше недалеко от веси ближней к Белому Долу, а там, мол, сама доберется. Особенно ближник Рарога Другош, мужик на лицо — точный разбойник, часто о том заговаривал. И утром-то ему Гроза глаза мозолила, и вечером-то от нее никакого толка, хоть она и помогала Калуге, самому молодому и не такому могучему ватажнику, который, кажется, еще и посвящения особого в их соратники не прошел, готовить на всех еду. И так случилось, что Калуга стал единственным для нее приятелем, который, кажется, был даже рад такому соседству, хоть много они не разговаривали: Грозе было неловко, да и опасалась все ж. А парень, наверное, даже смущался, хоть и в годах был таких, когда ровесники уже вовсю невест себе присматривают. Одежа на нем была справная, но совсем простая. Видно, что помалу он начинал ее менять на более добротную, да пока что сразу не получалось.