Книга Пламя моей души, страница 102 – Елена Счастная

Елица свалилась куклой тряпичной в сырую грязь. Оказалось, лил сверху дождь сильный — так, что не разглядишь ничего толком уж в десятке саженей впереди. Затекала вода за шиворот, пробегалась по животу, бёдрам и спине — целой — холодными струями. Да словно и не водой была, а отваром каким дурманным — оттого-то и расплывалось всё кругом, подрагивало, будто через стену разогретого зноем воздуха.

И капище стояло тут широкое, раскинутое вольготно на большой прогалине посередь елового леса — старого, бородатого. Таким же оно, верно, было, как двадцать с лишним лет назад. А у изваяния Лады, потемневшего чуть от воды, но ещё целого, не поверженного пожаром, стояли три человека, укутанные в плащи рогожные, которые промокли уж давно. Но двоих Елица узнала сразу: отца, молодого и сильного, красивого, словно был он сыном самого Перуна. А рядом с ним, едва держась на подгибающихся ногах, стояла матушка — Милислава — княгиня будущая велеборская. Да сейчас она как будто больше на девицу напуганную походила. И жалась всё к Бориле, как за единственную опору за него держась.

Напротив них стояла другая женщина, которую Елица пока узнать не могла. Невысокая, крепкая — от неё так и пыхало во все стороны силой, только что, видно, растревоженной. Словно творила она давеча обряд какой — нельзя сказать, что добрый, уже больно мутными были потоки слов, произнесённых на этом капище, пусть и под взором Богинь.

— Твоя она теперь будет, до самой смерти, Борила, — раздался перемешанный с шорохом дождя её голос. — Да только нужна тебе та тяжесть на душе?

Тот вскинул голову то ли к небу смурному, то ли на лик Богини уставился и кивнул уверенно.

— Со мной ей лучше будет, — он опустил взгляд на Милиславу, а та в ответ на него посмотрела туманно.

И верно ведь — словно под чарами, только-только наложенными. К которым не привык ещё её разум и тело — противятся. Да заговор, видно, умелый и сильный, такой в душу накрепко въедается — да заковыка одна: силы пьёт из того, на ком сомкнулся.

Видно, это и тревожило ведунью. Сама она недовольна была тем, что сотворила. Но как будто иного пути ни у кого из них не осталось.

— Так Светояра она любит, — покачала она головой. — Я сердце её заперла, замкнула на тебе. Но покоя ей не станет. Никогда не станет, Борила.

— Светояр предал её! Жена его, змея, убить хотела! — гаркнул тот в ответ. — Укроемся как-то. Отец заступу даст. А там свыкнется. Зла я ей не желаю. Любви моей на нас двоих с лихвой хватит.

— Только ею тебе Милиславу питать и придётся. Теперь уезжайте скорей, — вздохнула женщина, чей голос казался знакомым до холодных мурашек по телу.

Повернулась она коротко в сторону тропы — и показалось её лицо на миг. Молодое ещё, почти совсем без морщин — только слабые проступали уж в уголках глаз и вокруг губ решительно сжатых. Сновида.

Борила, обнимая послушно замершую в его руках женщину, повёл её прочь. Скоро скрылись они в сырой пелене ливня, затерялись вдали. Елица шевельнулась, содрогаясь от холода, от того, как липла одежда собственная к спине и ногам, забирая тепло. Волхва постояла ещё подле идола Лады, а после проговорила тихо, да так, что слова её в уши вливались, словно шептала у виска самого:

— Защити её, Лада. И ребёнка её защити. Дай силы справиться с болью, с проклятием, что взяла она на душу свою. Всё ж служила тебе долго жрицей, чтила. Помоги-защити, Мать Матерей.