Книга Бей или беги, страница 61 – Рита Лурье

— Положим, — согласилась она, — теперь я здесь, у тебя в плену. Ты сколько угодно можешь отыгрываться на мне за свои обиды, но, если в тебе есть хоть капля благородства, отпусти их. Они не имеют к этому отношения.

— Вот как, — сказал Малкольм и кивнул своим мыслям. До того Томасин старалась не смотреть в его сторону, но сейчас почувствовала угрожающую перемену в его настроении и вынуждена была оторвать глаза от тарелки с остатками павлиньего языка. Она имела представление о том, насколько опасен этот человек. Ей нужно было попытаться хоть предугадать следующий его ход. И сделать свой. Пусть и прозвучала ее просьба беспомощно и жалко.

— Пожалуйста, — выдавила она, — отпусти их, Малкольм. Или… Как там тебя на самом деле зовут.

— Ах, ну да, — нахмурился мужчина, — ты же так хорошо меня знаешь, благодаря чертовому досье. Ты три года таскала его с собой. Выучила наизусть? И о каком благородстве ты толкуешь, если тебе все со мной предельно ясно?

Томасин стало не по себе: ее пребывание здесь с самого начала не было для него секретом. Должно быть, ему сообщили сразу, когда доставили группу чужаков в Капернаум и отобрали их вещи. Досье ее выдало. Давно нужно было его уничтожить, но девушка поддалась глупому сентиментальному порыву, оправдывая себя необходимостью сохранить напоминание о собственной наивности. Но чего он ждал? Времени прошло прилично.

Он хотел, чтобы я пришла сама, — поняла Томасин, и от этой мысли ее конечности налились свинцом. Она вжалась в резную спинку стула в жалкой попытке сбежать, но бежать ей было некуда. Даже свалившись в яму, ловушку, оставленную другим охотником, она не чувствовала себя настолько загнанной в угол.

Малкольм ждал и сейчас, наблюдая за ней из-за нагромождения фруктов, цветов, подсвечников и прочей декоративной ерунды на столе. В полумраке его глаза были совсем темными, а взгляд не сулил ничего хорошего. Прислуга предусмотрительно убрала все ножи не для того, чтобы оставить Томасин безоружной. Чтобы она не смогла убить саму себя. Ведь смерть зачастую меньшее из зол.

— Отпусти их, — повторила она, и голос прозвучал так жалобно и по-детски, — делай со мной, что хочешь, но отпусти их…

— А мне было любопытно, как далеко ты готова зайти, — тихо сказал Малкольм, обращаясь скорее к себе, чем к ней.

Она зажмурилась, слушая его шаги, гулко отдающиеся в пустом, неуютном помещении. Она ждала удара, но мужчина лишь вытащил из ее прически одну темно-алую розу и задумчиво взвесил пышный бутон в пальцах.

— Только глупцы не учатся на своих ошибках, — проговорил мужчина, глядя мимо нее в темный угол зала, — ты преподала мне бесценный урок и, как минимум, этим заслуживаешь жизни.

Он сжал руку в кулак, и лепестки осыпались на старинный деревянный паркет.

— Но вряд ли тебе понравится эта жизнь.

— Встань.

Томасин помотала подбородком, но тут же пожалела. За своеволие и годы ожидания он наградил ее увесистой оплеухой. Малкольм не сдерживался, вложив в удар всю горечь минувших лет. Предательство отдало металлическим привкусом на языке.

— Ты будешь послушной, ясно тебе? Встань и повернись.

Она уже слышала от него этот властный тон и жесткие интонации, правда обращенные к другим людям. Так он давил любое малейшее возражение обитателей Цитадели. Он никогда не повышал голос, но звучащая в нем сталь действовала куда лучше, чем любые крики. Вкрадчивый, почти доверительный тембр, что не сулит ничего хорошего. Нельзя ослушаться.