Книга Проклятие фэйри, страница 61 – Анна Айдарова

Владения его пролегали на самвх границах с миром людей. И люди тех земель боялись его. Каждую осень, в ночь Самайна, когда граница между мирами истончается, они оставляли в лесу жертву — связанную девушку с веткой рябины на груди. Чтобы сид не гневался, чтобы защищал их поля и стада, чтобы отводил стужу от их домов. Это был древний обычай, жестокий, как все обычаи тех времён. Ночи в Самайн темны и холодны, девушка как правило не доживала до рассвета. Может быть, от холода, а может быть от страха. Когда из тьмы появляется всадник с ледяным взглядом и ледяным сердцем на могучем черном коне — это страшно.

Аэрандиль видел много жертв. Девушки кричали, плакали, молили о пощаде. Некоторые падали в обморок от страха. Некоторые пытались бежать, путаясь в длинных юбках, падали в снег и замерзали прежде, чем он успевал к ним приблизиться. Он не трогал их. Жертвы не интересовали его.

Но однажды он увидел Эйлис.

Её оставили на холме, как и других. Связали руки за спиной, привязали к дереву, повесили на грудь рябиновую ветку — чтобы могущественный фэйри не прошёл мимо, чтобы принял дар. Она стояла почти по колено в снегу, дрожала от холода, но не кричала. Не плакала.

Когда он появился из тени — огромный, белый, с глазами, светящимися в лунном свете как две звезды, — она не зажмурилась. Не отвернулась. Она смотрела на него. Прямо. В глаза. И почему-то улыбалась.

— Ты не боишься? — спросил он.

Голос его был низким, холодным, как ветер с северных вершин. Он сам не знал, зачем спросил. Никогда раньше он не говорил с жертвами.

— Боюсь, — ответила девушка. Голос ее дрожал — от холода, от страха, от слабости. Но на её губах оставалась улыбка, нежная и открытая. — Боюсь, господин. Но ты так красив, — сказала она. — Если умирать — то глядя на тебя.

Он смотрел на неё долго. Может быть, вечность.

Никто никогда не говорил ему, что он красив. Ему приносили жертвы, ему поклонялись, его боялись. Но никто — ни один смертный, ни один эльф — не смотрел на него так. Как на чудо, а не на угрозу.

Он не убил её.

Он шагнул вперёд, разорвал верёвки одним движением. Снял с её груди рябиновую ветку — оберег обжёг кожу эльфа, но он не обратил внимания. Укутал её в свой плащ — тяжёлый, меховой, пахнущий лесом и снегом. И увёз в свой замок.

Так Аэрандиль впервые принял жертву людей. Так решил он сам — сначала.

Эйлис повелилась в его холодном замке. И замок преобразился. Там, где прежде была только тишина — глубокая, вековая тишина, нарушаемая только завыванием ветра и треском льда, — зазвучал её смех. Она смеялась над его серьёзностью, над его привычкой всё проверять трижды, над тем, как он чистил свой меч — слишком тщательно, как ей казалось. Она пела на кухне, разговаривала со слугами, возилась в кладовых, рассыпала муку по столам, путалась в длинных юбках непривычной для нее эльфийской одежды, но все равно смеялась. Казалось, ничто не могло убить ее радость.

Она была живая. Настоящая. Горячая.

И Аэрандиль понял, что не хочет её отпускать. Никогда.

Он взял её в жёны. Потому, что не мог представить свой замок без неё. Без её голоса. Без её улыбки. Без той радости и того света, которые простая девушка, смертная крестьянка, принесла в его жизнь.

Эйлис родила ему двух сыновей и дочь.

Она научила его быть нежным и показала, что он действительно способен на это — любить, заботиться, отдавать.