Книга Тайны пустоты, страница 158 – Валентина Елисеева

— Портреты Стейза тоже продались? – подивилась Таша. – Ты ж говорил, кому они сдадутся?

Хадко замялся, налил себе вторую кружку чая, хитро прищурился и признался:

— Сват подпись под картинками сделал: «Великий дух тундры» и амулеты на рамки понавешал. Словом, продавал в комплекте, твердя, что такие картины без амулетов никак нельзя на стену вешать. – Охотник помолчал, кинул кусочек сахара в рот и с уважением подытожил: – Умный мужик мой сват, кучу лежалого товара таким манером сбыл.

— А большой портрет Стейза ему зачем? – рассмеялась Таша простодушной хитрости старых ненцев. Парочка дельцов в лице Хадко и его родственника считала себя тёртыми калачами, умеющими извлечь прибыль из самого пропащего предприятия.

— Затем, чтоб на самое видное место большую картину «духа» в лавке повесить. Турист – это ж... турист! Ему антураж важен, чтоб продавец – ненец в оленьих шкурах, чтоб вещицы всякие загадочные кругом, тогда он любую байку за правду примет. И ему будет потом о чём дома рассказать, какой сувенир показать, и нам прямая финансовая выгода выйдет.

Бывалого охотника переполняло самодовольство, что с его подачи провернулось такое мудрёное дело, как продажа предметов изобразительного искусства. «Это тебе не лисьими шкурами торговать!» – казалось, было написано на его морщинистом лбу над кустистыми бровями. Он покосился на лежащего на постели «духа тундры» (Эх, знала бы мама-сенатор, до какого высокого звания её сына на Земле повысили!) и прошептал, двигая бровями и усами:

— Ты, правда, передумала его в Норильск везти? Смотри, другую квоту трудно выбить будет.

— Хеймале отвезёт в центр пациента, который больше нуждается в МРТ-диагностике. Стейз пришёл в себя, он в сознании, тактильная чувствительность понемногу возвращается, так что нет причин рисковать комплексным обследованием. Врачей медицинского центра сказками про случайные врождённые особенности и мифами про духа тундры не обманешь.

— Никак не возьму в толк, в чём ты замечаешь его сознательность, – проворчал Хадко, подходя к кровати и придирчиво рассматривая обмотанного бинтами неподвижного больного. Повязки были сняты с лица и рук, а глубокие ожоги на теле ещё продолжали заживать и их ежедневно обрабатывал Хеймале. – Смотри, я склоняюсь над ним, поднимаю его руку – а он никак не реагирует.

— Ты неправ: он сейчас насторожился, но так как чувствовал моё веселье минуту назад, а сейчас ощущает мою уверенность, что всё в порядке, то не считает нужным беспокоиться. Он пока не владеет своим телом, не чувствует рук и ног, но я прошу тебя впредь не трогать его без надобности, поскольку при движениях усиливается его боль. Только по усилению боли он способен догадаться, что произошло какое-то внешнее воздействие на его тело.

— Ты и боль его чувствуешь? – вздрогнул охотник, бережно опуская руку больного.

— Да, всегда, хоть и не так сильно, как её чувствует он сам. – К концу фразы голос Таши сел и охрип. Затопившее её сочувствие заметили, и от Стейза пришла волна лёгкого умиротворения, говорящая ей: «Со мной всё нормально, не переживай понапрасну».

За три последних дня они привыкли общаться между собой таким странным способом. Посыпаясь утром, Таша бежала к постели Стейза и нежно целовала его, получая в ответ на свои чувства волну душевной симпатии. Каждая, даже самая лёгкая её эмоция улавливалась и обращала на себя внимание Стейза. В ответ на транслируемое им чувство озадаченности (удававшееся стратегу особенно хорошо – видимо, он припоминал теоретические затруднения в научных концепциях современной физики), Таша старалась объяснить, чем именно вызвана данная эмоция.