Книга Истина, страница 210 – Ана Эм

Клетка.

Они все заперты не только в пределах своего круга или Элариса, все жители здесь заперты внутри собственного разума. Их воспоминания изменены, убеждения перекручены, а восприятие мира искажено. Они не свободны, фактически порабощены.

Должно быть, все началось с какой-нибудь царицы, которая решила, что не хочет учавствовать в каких-то там соревнованиях древней феи. Зачем? Если можно просто взять то, что хочется. Взять насильно и заставить всех забыть. Забыть о том, с кем сражалась Мефира, забыть о том, что кто-то отдал свою жизнь ради того, чтобы Эларис стал безопасным убежищем для всех, кто сумел сбежать. Феи, оборотни, ведьмы.

Когда-то мы были единым фронтом, я в этом уверена, а теперь…

Карос. Высший разум. Якобы бог, что даровал Мефире силу создать барьер. Полная чушь. Сказка, которую рассказали, дабы скрыть существование камня души, скрыть все те причины, по которым он был создан, скрыть союз, Триаду.

Хватило одной царицы, всего одного поколения, чтобы перекроить историю. И с каждым новым поколением становилось лишь хуже. Иерархия. Круги. Разделение Элариса на город и глушь. Все это последствия неправильных решений царицы, знати, и всех, кого заботила лишь собственная шкура.

Было ли положение ведьм лучше? За все эти столетия Эларис по крайней мере стал огромным царством, а что мы? Истерзаны и измучены демонами, задавлены людьми, разделены на одаренных и не одаренных.

Мне становится тошно.

От всего этого мира, в котором мы оказались. Первая Триада сражалась с агрессором, дабы обрести свободу, но что в итоге?

По виску скатывается слеза, и я тут же смахиваю ее, распахнув глаза. Опустив голову, я понимаю, что Зейд все это время смотрел на меня.

Как нам все, блять, исправить?

Думаю я, но не передаю ему, хотя в его глазах все равно вспыхивает серебро, словно этого и не требуется. Он итак все знает, понимает.

— Покажи мне. – вдруг прошу я шепотом, и он напрягается всем телом. – Покажи мне, Зейд.

Мне нужно увидеть, нужно запомнить, высечь в памяти, чтобы не забывать, чтобы не совершать тех же ошибок, что и наши предки.

Зейд знает, что я имею в виду шрамы.

Шумно вздохнув, он встает, отодвигает стул обратно к столу, и когда я уже думаю, что он откажет, начинает снимать свою рубашку. Я подаюсь вперед, задержав дыхание.

Широкую мускулистую спину покрывают такие же изображения, что я видела раньше на его груди, но три широкие полосы бросаются в глаза. Они напоминают длинные кривые порезы, словно кто-то прошелся когтями вдоль его позвоночника.

Зейд вешает рубашку на спинку стула, и я встаю с дивана, медленно приближаясь к нему. Он не поворачивается ко мне, ничего не говорит, когда я встаю к нему почти в плотную, так близко, что теперь могу различить изгиб волны, который покрывает его правую лопатку, цветы с острыми шипами, тянущиеся вдоль его левого бока и знакомые созвездия, что обнимают с разных сторон его правую руку.

Рукой касаюсь черных полос. Кожа в этих местах неровная, выпуклая, но очень нежная. Скольжу пальцами вниз, мысленно вспоминая каждый удар, кровь, что когда-то хлестала из этих ран. Ладонь начинает дрожать, когда полоса заканчивается на пояснице. Его плечи и его спина напрягаются, и я делаю то, что даже не успеваю осознать.

Подаюсь вперед и оставляю поцелуй на том шраме, что рассекает позвоночник. Зейд резко втягивает ртом воздух, словно этот легкий едва ощутимый поцелуй оказался болезненнее удара хлыстом.