Книга Дети Хедина, страница 131 – Ник Перумов, Аркадий Шушпанов, Наталья Колесова, и др.

— Нормально.

Вру. Ребро болит. И ушибленный локоть тоже.

— Жаль.

— Почему?

— Догадайся.

А что догадываться? Мы в пространстве. Болтаемся как щепка в омуте. Нет ни ориентации, ни работающих приборов. Тьма. Только немного воздуха в скафандрах. Отсроченная смерть. И самое обидное, никаких шансов самоубиться.

— А ты как?

— Размышляю над вопросом, не снять ли шлем.

— Эй, не вздумай! Ты чего? Помрешь, и я тут сдохну от страха.

— А знаешь, сколько мы уже так висим?

— Знаю.

По датчикам скафа – восемнадцать часов. С минутами. Успели уже и поистерить, и попытаться высвободиться из кресел, и даже поругаться насмерть пару раз.

Это означает, кроме прочего, что запаса воздуха у нас еще часов на пять-шесть. Скафандр рассчитан на сутки автономки. Правда, это если в нем активно работать. А мы сидим, стиснутые конструкциями бота. Ни влево, ни вправо. Ни вверх, ни вниз.

— Скучно с тобой… черт. Там все-таки что-то светится.

— У тебя галлюцинации.

Замолкает. Я опять начинаю проваливаться в весну. Ту, раннюю и холодную, проколотую веточками вербы.

Но это уже сон.

Во сне я вроде бы иду по лесу. Иду, иду. Одна. Так не бывает, а я иду одна и слушаю, как невдалеке перебирает камни река…

— Ставрополь.

Слепая темнота. Трясу головой и понимаю, что она кружится. Еще не хватало.

— Ставрополь.

— Что?

— Заканчивается на «Л». Твоя очередь.

Молчу.

Этот тоже молчит, но я слышу в наушниках его дыхание.

— Ну, давай.

— Что давать?

— Говори. Город на «Л».

— Ленинград.

— Такого нет. Есть Петербург.

— Какая разница?

— Назови другой.

— Лондон.

Молчит теперь он. И в этом молчании есть что-то недоброе, неправильное.

— Эй. Ты как?

— Шшшша… все нормально.

Нормально. А с чего я решила, что Этому во время столкновения досталось меньше, чем мне? Но тогда чего он молчал-то?

Хотя какая разница. Я тоже молчу.

— Повернулся не… не очень удачно. Какая буква, говоришь?

— Лондон. «Н».

— Норильск.

— Калининград.

— Дели.

Не хочу больше. Так нельзя.

— На какие-то глупости тратим последние часы. Ты подумай…

— А на что их еще тратить? …Иркутск.

— Ковров. На что угодно. Не знаю. Только не на это. Это как-то не по-человечески, что ли? Неправильно.

Снова возится на своем кресле. Слышно, как оно, бедное, калечное, скрипит.

— А что правильно? Плакать и биться в истерике? Воркута.

— Воркута – это очень уместно. Говорят, туда когда-то преступников ссылали. Навсегда.

— Не только преступников. Не отвлекайся.

— Астрахань.

Спереди что-то с треском рвется. Дыханье у Этого сбивается, но я не встреваю, а терпеливо жду, что скажет. А смысл встревать, если помочь все равно ничем не смогу?

— Я там был. Правда, весной. Там красиво… Норильск…

— Было.

— Что «было»?

— Норильск мы уже называли.

— Подожди.

Ему больно. У меня мурашки по коже от понимания, что ему больно, а он там возится. Наверное, свой загадочный свет пытается найти…

Возня перемежается шипением и едва слышной бранью.

В конце концов я не выдерживаю:

— Эй, поосторожней там!

— П-порядок.

— Чего шепчешь?

— Прядок, говорю, а, черт.

— Что еще?

— Ногу. Отсидел. Смешно.

Замолкаем.

Иду по лесу, среди вербы и осины. Под ногами – мох. Иду на отблеск костра. У огня кто-то греется, сидит ко мне спиной. Вот-вот начнется дождь. А может, снег.

Над костром котелок. Жрать хочется неимоверно. Вот я сейчас окликну рыбака, и он обернется. Я обязательно попрошу у него ухи. Он поделится, ведь он не жадный. И не грубый. Это он мне специально грубит. Чтобы… не знаю что. Ну, чтобы я злилась, наверное. И не боялась. А мне чего бояться? Я в лесу не боюсь. Я в космосе боюсь, но здесь-то не космос.