Книга Наследство художника, страница 74 – Марина Серова

Академия искусств в это утро встретила меня почти гробовой, торжественной тишиной. Пустые, залитые бледным светом коридоры, пахнущие воском для паркета и пылью старых фолиантов, высокие потолки, с которых на мою одинокую фигуру смотрели строгие, безразличные лики гипсовых муз. В кабинете Анны Зариной, заваленном папками, каталогами и незаконченными эскизами, царил творческий беспорядок. Анна сидела за своим массивным дубовым столом, и ее поза была красноречивее любых пространных речей. Плечи, такие прямые при прошлой встрече, ссутулились под невидимой тяжестью, пальцы с безупречным маникюром бесцельно перебирали край какого-то официального письма, а в глазах плавала растерянность, граничащая с глухим, безысходным отчаянием. Она выглядела не как чиновник, проигравший судебную тяжбу, а как человек, потерявший последний оплот, последнюю надежду на справедливость.

— Татьяна Александровна. — Ее голос прозвучал приглушенно, сипло, словно она боялась разбудить кого-то спящего в этом огромном, замершем здании или, того хуже, привлечь внимание. — Я не знаю, как вас благодарить. То, что вы сделали с Ольгой и Сергеем… Я слышала. Они отозвали все иски, их карьера в Тарасове окончена. Вы провели блестящую операцию. Но я… — она сделала паузу, глотнув воздух, — я проиграла. Официально. Юридически. Апелляцию отклонили. У меня не осталось ни рычагов, ни формальных оснований оспаривать что-либо. Виктор получил все права, все печати, все счета. Я осталась лишь номинальным и. о. директора, марионеткой, которой он скоро перережет ниточки.

Она смотрела на меня, и в ее взгляде была такая голая, незащищенная искренность, что у меня внутри что-то екнуло, сработал какой-то старый, давно заблокированный механизм, отвечающий за банальное человеческое сострадание. Я люто, до дрожи в коленях, ненавидела это чувство. Оно мешало работе, затуманивало холодный, ясный расчет, заставляло совершать иррациональные, убыточные поступки. Оно было моим профессиональным проклятием.

— Анна, юридическая битва — это лишь одно из сражений, причем самое скучное и предсказуемое, — сказала я, опускаясь в кожаное кресло напротив. Вся моя поза, каждый жест в костюме цвета мокрого асфальта должны были излучать непоколебимую уверенность. — Война еще не проиграна. Пока я дышу и пока у меня есть доступ к кофемолке — она не проиграна. Поверьте, самые громкие дела вершатся не в залах суда, а в тишине кабинетов, где один человек решает пойти до конца.

— Но я больше не могу платить вам, — выдохнула она, и в ее глазах, этих бездонных озерах печали, блеснули предательские слезы, которые она тут же почти с яростью смахнула костяшками пальцев. — Все средства Академии, все мои личные, отложенные на черный день сбережения ушли на адвокатов, на эти бесконечные, пожирающие душу тяжбы. Я ничего не могу вам предложить, кроме своей веры, своей благодарности и… этого.

Она потянулась к нижнему потайному ящику стола, словно совершая некое священнодействие, и извлекла оттуда не папку, не официальный документ, а толстую, потрепанную жизнью тетрадь в кожаном переплете, потертом на углах до белизны. Она положила ее на стол между нами с такой бережной, почтительной осторожностью, будто это была не бумага, а хрупкая священная реликвия, сердце самого Эмиля Кастальского, заключенное в кожу.