Книга Наследство художника, страница 78 – Марина Серова

— Таня, ситуация, к сожалению, критическая, я бы даже сказал — катастрофическая, — начал он, отодвигая от себя стопку бумаг. — У тебя есть, безусловно, блестящие, я бы сказал, виртуозные психологические построения, свидетельские показания, целая история о травме и искуплении…

Он сделал паузу, давая мне понять, что все это не имеет никакого значения. Его взгляд скользнул по моему костюму, и я поймала в его глазах минутное восхищение, быстро смененное профессиональной строгостью.

— Но для суда, для закона — это всего лишь слова, ничего не значащий ветер. Без второго, физического, осязаемого документа, первое завещание — пусть мы с тобой на сто процентов знаем, что оно фальшивое, — остается единственным неоспоримым юридическим фактом. Единственным.

— То есть все мои выводы о детской травме Кастальского, о его навязчивой потребности в искуплении, весь этот сложный психологический пазл, который я собирала по крупицам… это просто ничего не значащие, высосанные из пальца догадки? — уточнила я, изящно скрестив ноги и с удовлетворением заметив, как его взгляд на мгновение непроизвольно задержался на этой плавной линии.

Это был маленький, почти рефлекторный триумф в море профессионального поражения. В такие моменты я понимала, что мое тело может быть таким же оружием, как и мой ум. Холодным, точным и безотказным.

— Увы, но именно так, — кивнул он, стараясь избегать моего прямого, испытующего взгляда. — Закон, устав, кодекс — они оперируют фактами, бумагами, печатями, а не тонкими, пусть и гениальными психологическими портретами. Твои прозрения, твоя интуиция — блестящи, я не спорю, но в зале суда они абсолютно бесполезны без материального, вещественного подтверждения.

Я позволила себе легкую, почти незаметную, едва уловимую улыбку, игриво покручивая в пальцах дорогую перьевую ручку с его же стола. Этот почти незаметный намек на кокетство в такой критический момент служил отнюдь не для соблазнения, а для снятия собственного напряжения и мягкой, ненавязчивой манипуляции собеседником.

— Значит, у меня остался только один, по-настоящему варварский выход — найти этот чертов документ до истечения срока, — сказала я, резко поднимаясь с кресла. — И не важно, какими методами, Андрей. Вне рамок. Вне закона, если потребуется.

— Таня, побереги себя, будь осторожна. — Его голос прозвучал искренне, по-человечески обеспокоенно. — Любые неофициальные, неподтвержденные действия могут в итоге лишь усугубить твое и без того шаткое положение. Ты рискуешь всем.

— Мое положение, дорогой друг, уже давно на самом дне, — парировала я, поправляя прядь волос. — Ниже просто некуда. Дно кончилось, началось нечто аморфное и липкое. А в таких условиях, как известно, действуют только самые радикальные методы.

Вернувшись в свою просторную, но такую одинокую квартиру, я с почти животным наслаждением сбросила с себя сковывающую дорогую броню костюма. Первой полетела на спинку кресла блузка, затем пиджак, аккуратно повешенный на стул — привычка, выработанная годами дорогих покупок. Туфли встали у порога, как солдаты после парада.

Теперь, в тишине и уединении, мне предстоял самый важный, решающий этап — то, что я называла «думаньем мыслей». Но сначала — кофе. Не размеренный ритуал наслаждения, а чистое, концентрированное топливо для измученного мозга.