Книга Наследство художника, страница 89 – Марина Серова

— Вы… вы использовали меня как приманку? — В ее голосе прозвучало не столько возмущение, сколько горькое разочарование.

— Как единственный способ выманить его из укрытия и заставить совершить ошибку, — холодно подтвердила я. — Юридически мы ничего не докажем, пока он сам не выдаст себя. Он должен попытаться забрать или уничтожить настоящее завещание. И он это сделает, когда увидит его. Или когда поймет, что мы близки к нему.

Анна смотрела на меня с новым незнакомым выражением — смесью страха, обиды и вынужденного понимания.

— И что… что он сделает? — тихо спросила она.

— Будет кричать, угрожать, возможно, попытается силой забрать то, что, как он будет считать, принадлежит ему по праву, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно. — Но вы не волнуйтесь. Все под контролем. Я к этому готова. И полиция будет предупреждена.

Я не соврала насчет полиции. По крайней мере, насчет ее своевременного прибытия. Она должна была это знать. Лишний страх только все испортит.

— Я… Я не знаю. — Она нервно обхватила себя за плечи. — Может, нам стоит просто уйти? Найти другой способ? Я боюсь этого человека. Я видела, на что он способен.

— Другого способа нет, Анна, — твердо сказала я. — Если мы уйдем сейчас, он получит все. Деньги, Академию… и навсегда похоронит память о вашем учителе под грудой своих фальшивых проектов и распродаж. Вы действительно этого хотите?

Она молча смотрела на картину, и по ее лицу было видно, как внутри нее борются страх и чувство долга.

— Нет, — наконец выдохнула она. — Нет, я не могу этого допустить. Эмиль… он заслуживал большего. Его искусство заслуживает большего. Ладно. Я остаюсь. Что мне делать?

— Когда он придет, — инструктировала я ее, — старайтесь держаться позади меня, ближе к той колонне. Не вступайте с ним в пререкания. Не пытайтесь его уговаривать или что-то ему доказывать. Ваша задача — быть свидетелем. Молчаливым свидетелем его падения.

Она кивнула, бледная, но решительная. Мы заняли позиции. Я — у массивной чугунной колонны, в полутени, откуда мне был виден и вход, и картина. Анна — чуть поодаль, в глубине студии, за грудой старых подрамников. Тишина снова сгустилась, став почти осязаемой. Минуты тянулись мучительно медленно. Я слышала тяжелое дыхание Анны и собственное сердце, отстукивающее секунды до развязки.

— А вы не боитесь? — вдруг тихо спросила она из своего укрытия.

— Боюсь, — честно призналась я, не отрывая глаз от входа. — Но страх со временем становится частью твоей работы и частью твоего стиля. Главное — не дать ему парализовать тебя.

Внутри же я прокручивала возможные сценарии. Если Виктор придет не один… Если у него будет оружие… Если он попытается сразу наброситься на Анну… Моя правая рука непроизвольно легла на сумку, ощущая через кожу твердый контур «макарова». Я мысленно повторяла движения: расстегнуть клапан, просунуть руку, обхватить рукоять, снять с предохранителя… Движения, доведенные до автоматизма.

Пока мы ждали, я продолжила изучать Анну. Ее страх был настоящим, животным. Но под ним скрывалась стальная решимость. Это была не слабая женщина, запутавшаяся в чужих интригах. Это была хранительница. Именно таких старые мастера оставляли присматривать за своими шедеврами, зная, что они не предадут. В ее позе, в том, как она сжала руки, но подняла подбородок, читалась готовность к бою. Возможно, Кастальский был не так уж и не прав, доверившись именно ей. В мире, полном Викторов, такие Анны были на вес золота. И мысль о том, что я сознательно подставляю ее под удар, снова болезненно кольнула меня. Но выбора не было. В этой шахматной партии она была ферзем, которого нужно было вывести в нужный момент, даже рискуя им.