Книга Присвою тебя. Навсегда, страница 13 – Виктория Кузьмина

Глаза глубоко посажены, почти скрыты под нависающими бровями, но в них горел такой огонь, такая сила, что возраст казался лишь обманчивой оболочкой, под которой скрывался кто-то опасный. Смертоносный. Не утративший ни капли своей мощи.

Он был одет просто. Чёрная фланелевая рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц, обнажающая широкую, мускулистую грудь, и тяжёлые тёмные джинсы, заправленные в массивные ботинки, стоптанные, но крепкие. На правом запястье был толстый кожаный браслет с какими-то рисунками, выжженными на коже.

И он был безбожно похож на его отца.

Тимофей почувствовал, как внутри что-то обрывается, падает в бездну, потому что это сходство было не просто поразительным. Оно было пугающим. Всё в нем напоминало отца.

Борзов помнил отца прекрасно. Так же как и мать и младшего брата, несмотря на то, что потерял их в совсем юном возрасте.

И этот мужчина… он был словно более старой версией его отца, и от этого осознания внутри всё похолодело, сжалось в тугой узел тревоги и непонимания.

— Ты довольно быстро появился, — с хрипотой в голосе проговорил мужчина.

Он не двинулся с места, только слегка наклонил голову набок, изучая Тимофея так, что спине пробежали мурашки.

Борзов остался стоять на том же месте, на котором был. Около двери. Не делая ни шага вперёд, потому что инстинкты кричали ему, что нельзя подходить ближе, нельзя показывать спину, нельзя расслабляться.

— Ты кто такой? — Он засунул руки в карманы джинсов, сжав их в кулаки.

Мужчина хрипло засмеялся, и потёр свою бороду рукой. Прищурился так, что глаза превратились в узкие щели, из которых сверкнул насмешливый блеск.

— Для молодого парня у тебя достаточно хлипкая память, — сказал растягивая слова, словно смакуя их. — Не думал что-нибудь попить, чтобы улучшить мозговую активность? Может, травки какой?

— Я спрашиваю тебя — кто ты такой и какого чёрта ты здесь делаешь?

Из глаз мужчины ушли все смешинки, словно их никогда и не было. Он выпрямился на кресле, и движение это было плавным, неторопливым, но при этом угрожающим, как у хищника, готовящегося к прыжку. Лицо стало серьёзным, почти мрачным, и морщины на лбу углубились, а взгляд впился в Тимофея так, что захотелось отвести глаза, но он не позволил себе этого.

— Я же тебе ясно дал понять, что я твой дядя.

Тим усмехнулся зло, и усмешка эта была кривой, горькой, потому что не верил он этому старику ни на грош.

— И где же ты был, дядя, когда мою семью убили? Где был пока я рос тут?

Мужчина нахмурился, и на его лице появилось что-то похожее на сожаление, но оно было мимолётным. Едва уловимым. Оно быстро исчезло, сменившись холодной отстранённостью. Он вздохнул тяжело, и звук этот был как рычание, глухое, идущее откуда-то из глубины груди.

— Твой отец был изгнанником. И о том, что у него есть дети, было неизвестно. Он скрылся, спрятался так глубоко, что даже я, со всеми своими связями, не мог его найти. На тебя совершенно недавно вышел и поверь, случайно. Когда обмолвился знакомый каратель о том, что в сибирском клане у карателей новый глава. Молодой, дерзкий, с бешеным характером и склонностью лезть в драки, которые ему не по зубам. Я насторожился, начал копать, и вот. Нашёл тебя.

Тим, хоть и признавал внешнее сходство но совершенно ему не верил. Не мог его отец быть изгнанником. Не мог. Отец был сильным, справедливым, любящим, и идея о том, что его изгнали из клана, казалась абсурдной. Невозможной. Словно кто-то пытался переписать его воспоминания, заменить их ложью.