Книга Еще одна глупая история любви, страница 56 – Кэтлин Дойл

— Как мило! – восклицает Глория.

— Я знаю, – смеется Элиана. – Меня от подобного тошнит.

Мы все собираемся вокруг стола, Элли раздает нам карандаши и желтые карточки, на каждой из которой уже напечатано: «В первый год материнства…»

— Так, я ставлю таймер на пять минут, – объявляет Элли. – Начали.

Мы все склоняемся над нашими карточками. Я стараюсь не закапать свою водой. Это важное дело. Вероятно, они будут хранить их всю жизнь. (Я сам бы стал.)

Я ломаю голову, что бы написать. Потом вспоминаю время после того, как родился мой племянник Макс. Он доставлял много хлопот, и когда я приехал навестить Дейва и Клару, они отчаянно нуждались в отдыхе. Поэтому я привязывал его к груди в рюкзаке-кенгуру для новорожденных и отправлялся в пешие походы поблизости от их дома. Иногда мы так гуляли часами, только он и я. Мне очень нравилось это чувство, когда он прижимался к моей груди, а его маленькие ножки свисали по бокам.

Я очень стараюсь, чтобы мой ужасный почерк все-таки можно было разобрать.

«Гуляйте с ними, прижимая их к груди, по красивым дорожкам в прекрасные дни».

Когда все заканчивают писать, мы по очереди читаем написанное вслух.

Элли предлагает кормить малышей arroz con leche^[57], приготовленным по рецепту их с Глорией мамы. Женщина с розовыми волосами в льняном комбинезоне предлагает снять слепки ручек и ножек, отлить в меди и повесить над их кроватками. (Она предлагает сделать это сама, что неудивительно: она художница.)

Я читаю свое пожелание вслух, и мне удается не задохнуться, потому что меня охватывают очень сильные эмоции.

Молли читает последней. Я ожидаю от нее что-то развязное или саркастическое, поскольку слащавые темы вызывают у нее отторжение. Может, что-то типа: «Сделайте сыр из грудного молока и подайте его на вечеринке на открытом воздухе, куда пригласите соседей» или «Помните: нельзя слишком сильно трясти младенцев».

Она откашливается, голос звучит мягче обычного.

— Когда я была маленькой, да и на самом деле и после, почти до тех пор, пока я не выросла, мама пела мне колыбельные, когда я засыпала. Это до сих пор так успокаивает, что у меня есть плей-лист колыбельных, которые я слушаю, когда меня одолевает бессонница. Поэтому я предлагаю вам петь вашим детям колыбельные и спать вместе с ними. – Она замолкает и плотно сжимает губы. – Да. Вот это мое пожелание. М-м. Да.

Глория прижимает руку к сердцу.

— Молли! Это так мило!

И это правда. На самом деле.

Я стараюсь представить жестокосердечную, бесчувственную Молли, свернувшуюся калачиком на кровати в наушниках, засыпающую под колыбельную.

А еще лучше Молли с ее собственным ребенком, поющую ему колыбельную.

Мне становится грустно от того, что я никогда не буду петь колыбельную вместе с ней.

Одна из проблем человека, который почти никогда не бывает полностью честным на публике, – это неумение быть искренним и изящно и приятно для людей подавать эту искренность.

Кажется, что другие люди могут легко выражать щемящие, душераздирающие чувства, и при этом не испытывают никакой неловкости. Например, они могут сказать «Вау, какой милый ребенок» или «Какое трогательное музыкальное произведение» и при этом не хотят броситься вниз со скалы. Но люди типа меня, которым комфортнее относиться к жизни так, будто все в ней – это слабые, не производящие впечатления повороты в сценарии, волнуются и конфузятся, если вынуждены признавать, что тоже испытывают человеческие эмоции. У нас нет необходимых мышц, чтобы вернуться назад к нормальности. Вместо этого мы болтаемся в состоянии мучительной уязвимости.